Сталью о сталь

      Всё происходит слишком быстро: стол исчезает из-под Джина, один рывок к двери — и вот он уже бежит по коридору, подгоняемый самым движущим стимулом — страхом. Ужасом, исключающим иные чувства, оголяющим первобытный инстинкт — выжить. В голове — оглушающая пульсация, в груди — её исток, отбивающий безумный ритм. А в глазах — отражение удирающей фигуры.       Женской фигуры.       Она видела всё. Кто бы это ни был, она видела и слышала достаточно, чтобы Джин уже сейчас похоронил смысл жизни парней, их будущее.       Джин ускоряется. Девушка скрывается за поворотом — Джин мчится следом. Каждый шаг стремительно сокращает дистанцию. Но один миг — под ноги падает тележка уборщицы. Прыжок — носок туфли цепляет опрокинувшееся ведро. Джин спотыкается, тут же встречаясь с полом.       Боли нет.       Есть только открывающиеся двери лифта впереди и девушка, вбегающая в кабину. Под ярким светом в её руке мелькает телефон.       Мысли не успевают принять чёткую форму: Джин подрывается, устремляясь к ней. В голове лишь одно — успеть. Сзади раздаётся топот Намджуна. Джин не оборачивается. Девушка судорожно бьёт по кнопке — двери начинают закрываться. Остаётся всего несколько шагов.       Успеть.       Быстрее.       Девушка резко поднимает голову — их взгляды пересекаются. И всё замирает. Сердце ухает в груди. Джин оставливается прямо перед лифтом, прирастая к полу.       Он смотрит в родные глаза напротив, не понимая, что происходит. В двух шагах от него стоит его сестра. Что здесь делает Джихё? Почему она убегает? Они не общаются, но пару месяцев назад она же даже помогла Джину отмазаться от отца, предложив свою кандидатуру на презентацию новой игры. Джин так и не обсудил с ней этот момент, списав на семейные узы. Но помощь ли это была?..       — Джин! — голос Намджуна, раздающийся словно сквозь толщу воды, вырывает из ступора. Джин не успевает среагировать, как вдруг Намджун просовывает руку прямо перед лицом в едва не закрывшиеся двери.       Лифт открывается вновь. Джихё вжимается в противоположную стену, пряча телефон за спиной: она в ловушке. Намджун первым бросается к ней.       — Стоять! Ещё шаг — и отец увидит всё, что происходило в твоём кабинете, — сбито кричит Джихё, выставляя одну руку вперёд. В её глазах, столь похожих на отцовские, смешивается страх, вызов и жутковатые оттенки безумного триумфа. Словно она наконец получила то, чего хотела, добилась того, чему посвятила всю жизнь.       Намджун останавливается напротив, поднимая руки в примирительном жесте. Джин же перешагивает порог, позволяя дверям закрыться за спиной, и, дождавшись, пока лифт двинется, нажимает на кнопку, останавливая его между этажами.       Механизм глохнет. Тишина мгновенно заполняет всё пространство. Тяжёлое прерывистое дыхание режет слух, но в оглушённом событиями разуме этот звук сливается с волнениями стоячего воздуха, обращаясь в ничто. Стены давят, грудная клетка судорожно сжимается — они будто в вакууме: кислорода не хватает. Лёгкие горят, сердце никак не успокаивается, а ушибленное колено начинает пульсировать.       Но все эти ощущения воспринимаются словно сквозь призму, словно они вовсе не его.       Всё внимание отдано Джихё: её родному лицу, до неузнаваемости искажённому чуждыми эмоциями. Её безумный взгляд поочерёдно сканирует то Джина, то Намджуна, агрессивно цепляясь за каждое малейшее движение.       — Тише, давай мы всё… — пробует успокоить Намджун, делая короткий шаг навстречу.       — Стоять, я сказала! — во всё горло орёт Джихё, сильнее вжимаясь в противоположную стену лифта. — Не прикасайся ко мне! Вы, два извращенца, настолько омерзительны, что меня чуть не вырвало! Я давно догадывалась, что вы из этих. Но кто же знал, что вы ещё и настолько тупы, чтобы так попасться, — вместе с ядом, отравляющим всё внутри, с её губ слетает жуткий смех, пробирающийся под кожу и холодком оседающий на костях.       Почему она это делает? Чего добивается?       — Что происходит? — проглатывая оскорбления, бесцветным голосом спрашивает Джин, пока страх внутри скручивает все внутренности.       — Что происходит?! — взрывается Джихё, резко переводя взгляд на него. — Ты ещё смеешь спрашивать?! Справедливость — вот что происходит! Компания никогда не достанется такому, как ты! Я не позволю! Я из кожи вон лезу ради неё: учусь, работаю, участвую в разработке проектов — делаю всё, чтобы поддерживать статус VAC. Я живу ради неё, а ты! Ты… — сквозь зубы шипит она, глядя с такой ненавистью, какую Джин не видел даже в Юнги, когда тот узнал про них с Намджуном. Это не просто ненависть, это желание задушить собственными руками прямо в эту секунду. — Ты бы похерил всё, как только бы появилась возможность! Отец в тебе души не чает: в этом убожестве, неспособном собраться, предложить хоть какую-то идею по развитию, ломающему трагедию всякий раз, когда дело доходит до семейных дел! И всё просто потому, что ты родился мужиком, первым наследником! Да ты просто жалок! Но ничего, теперь-то отец точно всё увидит. Я сделаю всё, чтобы тебя отстранили! — кричит Джихё. Её голос отражается от стен, становится оглушающим и лишь тогда достигает ушей, разрывая барабанные перепонки.       Джин невольно морщится. Не от слов — от их громкости. Если повторять одно и то же несколько раз, оно перестаёт иметь смысл. Джин же слышит такое в свой адрес едва ли не с момента, когда начал ходить, когда сказал первое слово. Для него смысл должен был потеряться ещё в первом классе начальной школы, но в итоге всё обратилось бессмыслицей лишь над чужой больничной койкой, вместе с первым взмахом ресниц в его сторону, вместе с первым услышанным вздохом — подтверждениями, что Намджун будет жить. А значит и Джин тоже.       С тех пор остальное больше неважно.       Даже сейчас с этими словами Джихё просто перестаёт быть его сестрой, становясь лишь «одной из», чья речь распадается на нечленораздельные звуки, теряющие суть.       И всё же понимание ситуации приходит сразу же, но услышать это от самой Джихё кажется необходимостью. Ответ очевиден. Но и то, что их припёрли к краю — тоже: одно неверное движение — и они рухнут, потянув за собой остальных. А потому нужно время.       Время, чтобы найти выход.       — Чего ты хочешь от нас? — спрашивает Джин, сжимая кулаки.       — Чего я хочу? — с оскалом повторяет Джихё. — Я хочу то, что заслужила. То, что моё по праву, — вызов, пылающий в её глазах, говорит громче слов. — Я хочу VAC.       — Я услышал тебя, — сдержанно произносит Джин, пока короткие ногти впиваются в ладони всё сильнее, — но всё же что ты хочешь именно от меня? Не в моей власти принимать такие решения, — осторожно замечает он, внимательно следя за каждым движением сестры.       — Вот именно: ты ничего не можешь, — сквозь зубы едко выплёвывает Джихё, а после её глаза внезапно расширяются, словно к ней окончательно приходит осознание. С губ срывается нервный смешок. — Хотя подожди… Мне всё-таки стоит проявить благодарность. Знаешь, я всё думала, когда уже отца достанет прощать твои детские капризы, и он, наконец, рассмотрит мою кандидатуру. Но как бы ты ни лажал, отец продолжал давать тебе «вторые» шансы снова и снова, — смешок, полный отчаяния, вырывается вновь, но уже с таким надрывом, что Джин едва не слышит, как трещат рёбра Джихё. — Я была уверена, что этот день никогда не наступит… — тише говорит она, опуская в пол сверкающий маниакальным блеском взгляд. Джин весь подбирается и, краем глаза поймав на себе внимание Намджуна, кивком указывает на руку Джихё. — Боже, как только отец услышит, что ты говорил там, в кабинете, а потом и то, что вы устроили… Можешь начинать молиться, чтобы он просто забыл, что у него есть сын.       Она вновь поднимает взгляд вроде бы и на Джина, а вроде бы и в никуда. Но в нём теперь нет ненависти — в её глазах, ослеплённых поволокой, растекается облегчение, смешанное со сладким ощущением долгожданной победы. Она, до этого до дрожи напряжённая, расслабляется, на миг теряя бдительность.       Мгновения оказывается достаточно.       Рывок — Намджун резко хватает её, сворачивая обе руки за спиной.       — Что ты… — дёргается Джихё.       Ещё один — Джин вырывает из руки телефон, тут же поднося к её лицу и снимая блокировку по Face ID.       — Не смей! — кричит Джихё, пытаясь вывернуться из стальной хватки. — Отпусти меня! Я всё равно всё расскажу отцу! Вам не спрятаться от него, грязные извращенцы!       Сохраняя спокойствие, Джин принимается удалять все видео и фото и сквозь припадочные крики сестры улавливает, как Намджун надсадно вздыхает сквозь зубы: Джихё задевает локтями место ранения, попадая прямо по недавно затянувшимся швам. Ни предательство сестры, ни осознание шаткости их положения не причиняют столь же сильную боль, как эти редкие, задушенные звуки, почти неразличимые сквозь противный визг, но воспринимаемые слухом точно оглушающий вой сирены прямо над ухом.       Джину хватает ещё несколько секунд, чтобы закончить, после чего телефон отправляется в задний карман дорогих брюк. На время.       — Тебя в уши, что ли, имели?! Верни, я сказала! — сорвав голос, хрипит Джихё. Она выбивается из сил, но не перестаёт вырываться, хоть и менее рьяно. Её длинные волосы растрёпаны, сбившееся дыхание заставляет грудную клетку рвано вздыматься, а в глазах видно, как она снова и снова продолжает убивать Джина всеми возможными способами.       — Верну, — твёрдо произносит Джин, игнорируя все её выпады, — когда мы поговорим.       — Я не буду ни о чём с тобой говорить! Ты извращенец и псих, — шипит Джихё и резко плюёт прямо Джину в лицо.       Его глаза расширяются от неожиданности. На мгновение в лифте повисает тишина. Слюна медленно скатывается по щеке к подбородку, капая на пиджак. Джин поднимает растерянный взгляд на Намджуна, сталкиваясь с таким же ответным, а после переводит внимание на Джихё. Озлобленность и обида по-прежнему портят её аккуратные черты, но неосторожный взгляд, отведённый в сторону лишь на мгновение, полностью выдаёт её: она сама не ожидала от себя такого.       Удивление сходит так же быстро, как и появляется. Джин с непроницаемым выражением лица аккуратно проводит пальцами по щеке, стирая остатки, и стряхивает с руки.       — Что ж, если брать во внимание всё, что ты сказала, это меньшее, что я заслужил, — спокойно произносит он и делает короткий шаг навстречу, останавливаясь в нескольких сантиметрах от неё. Воцарившаяся тишина кажется слишком громкой: в ушах звенит от криков Джихё.       Злости нет. Есть сочувствие, острое ощущение несправедливости и колючая ирония в том, как распределились их роли в этой игре.       — Ты права во всём, — соглашается Джин. И его совесть чиста перед Джихё и Намджуном, перед любым другим человеком, но главное — перед собой. Внутри спокойствие, душа не бунтует, признавая слова сестры и подписываясь под каждым. Эта искренность остужает пыл Джихё, вызывая недоумение, а Джин продолжает. — Во всём, кроме того, что отец во мне души не чает. Я — самое большое разочарование в его жизни. Бельмо на глазу. И всегда им был, — никогда ещё эти слова не выходили из него с такой лёгкостью. А вместе с ними — принятие прежнего отчаяния его положения. Прежнего, потому что сейчас вся ситуация вызывает что угодно, но только не желание жалеть себя, не слепое стремление склонить голову перед трудностями.       Не нужно меняться или стремиться угодить тому, кто не видит твою ценность. Только теперь это становится ясно как день.       — Я — последнее, чем он будет гордиться. Во многом потому, что — да — не нужна мне эта компания. Даже даром. Ты всё верно услышала. Но как бы я не презирал VAC, я не желаю разрушать её. Не желаю лишать работы тысячи честных работяг, посвятивших жизни, чтобы попасть сюда. Я не такой человек. Но я знаю то, чего не знаешь ты, Джихё. Компания уже на пути к банкротству, — сдержанно произносит Джин, открывая часть карт, делясь тем, что, попав в не те руки, может сломать их всех. Но лишь честность и искренность — плата за чужое доверие. И, судя по нахмуренным бровями и резко напрягшимся плечам, Джихё всё-таки вслушивается, отбрасывая отвращение и злобу на второй план. — Ты во всём была права: я ничего не могу. Это не в моих силах — развалить многомиллионный бизнес, так что далеко не я — причина будущего краха. Но я знаю то, как можно её спасти. Я ничего не могу, но в моих силах позволить тебе выдать наш план за свой и таким образом заполучить благосклонность отца. Ещё раз говорю: мне не нужна VAC, так что я могу помочь тебе стать первой наследницей, если ты поможешь нам. Тебе выбирать, Джихё. Либо ты бежишь и рассказываешь обо мне отцу, он плюёт на твои ничем не подкреплённые слова, VAC в итоге банкротится и не достаётся никому. Либо ты успокаиваешься, выслушиваешь всё, что я тебе скажу, и помогаешь нам реализовать план так, чтобы пострадала не твоя будущая компания, а её главный конкурент.       Джин вынимает из кармана телефон и протягивает Джихё, попутно кивая Намджуну, чтобы отпустил её. Та мигом выхватывает его, прижимая к груди, и поднимает на Джина тяжёлый, уязвлённый взгляд из-подо лба.       — Я даю тебе время до завтрашнего утра, чтобы принять решение. Хорошо подумай, что для тебя имеет большее значение: ненависть ко мне или будущее VAC.

⚙️⚙️⚙️

      В машине тишина: не работает ни один прибор, за окнами — мертвенный покой заброшенного склада, ветра нет. В салоне воздух тоже неподвижен, но очень тяжёл. Он полностью вбирает в себя груз произнесённых слов, оседая на плечах. Однако внутри легко, совесть чиста: Хосок обещал сделать для их команды всё возможное — он делает. Даже если самому идея кажется бредовой.       Он сделал всё, что от него зависело, сказал всё, что мог, чтобы убедить. Теперь от него не зависит ничего. Нужно только ждать, но торопиться некуда.       — Ты понимаешь, о чём просишь? — спустя долгие, тягучие минуты тишины раздаётся строгий голос, заполняя собой всё пространство салона.       — Предельно ясно, — ровным тоном отвечает Хосок, сжимая в руках стаканчик с остатками кофе из автомата на заправке. Он оценивает масштабы просьбы трезвее всех, так что чужое недоумение принимает как должное.       — Это не просто подделать какую-то бумажку для соблюдения формальности. Это собрать чёртового робота вне конвейера в тайне от Совета директоров. Ты же знаешь, каждый робот RT-Industries должен получить сертификат. У них у всех серийные номера, они занесены в специальный реестр. По ним комиссия проверяет подлинность сборки. Моя команда придерживается тех же взглядов, что и я. Они готовы будут собрать робота по вашему проекту из деталей RT-Industries в соответствие с их стандартами. Но получить на него сертификат…       — Тэджун, — прикрыв глаза, Хосок делает глубокий вдох, ощущая, как вонь дешёвого недопитого кофе перебивает приятный запах кожаного салона, и вновь обращает взгляд на чемпиона. Внутри ничего даже не дёргается, ему уже абсолютно всё равно: когда совершаешь глупости, голова должна быть холодной. — Вы были нашим с Чонгуком кумиром. Мы выросли на ваших боях. Вы, даже не подозревая, своим примером привили нам те ценности, которые живут в нас до сих пор. Встретиться с вами на арене было уже достижением, но видеть вас снова в нашей мастерской… Мы с Чонгуком как будто стали теми подростками, у которых коленки тряслись, стоило увидеть вашего робота на ринге, — пусть и усталым голосом, но совершенно искренне произносит Хосок, пока Тэджун хмурится, не понимая, к чему тот клонит. — Мы не знаем, что готовит Минджэ, но точно знаем, что играть он будет грязно. На его стороне RT-Industries, VAC, скорее всего уже даже некоторые члены комиссии куплены. Попросил бы я вас, человека, при виде которого у нас сердце останавливалось, о встрече, если бы ситуация не была настолько безвыходной? — взгляд твёрдый, пронзительный, подтверждающий всё озвученное. Хосок смотрит только на Тэджуна, не отрываясь, но уже не пытается угадать реакцию, не оценивает каждую новую эмоцию. — Мы знаем, что это не ваш «бой», не ваша «война», но вы говорили, что сделаете всё, чтобы сохранить робоспорт. Мы можем рассчитывать только на вас, поэтому спрошу ещё раз: вы сможете получить на нового Джейкея сертификат?       Тэджун не отводит грузного взгляда ещё несколько секунд и лишь потом опускает его на планшет у себя в руках, на котором открыты чертежи и дизайн нового Джейкея. Ему требуются ещё долгие минуты, чтобы повторно изучить материалы, но в этот раз как будто более внимательно. Кажется, после этой встречи у него останется глубокая морщина между бровей.       — Идея довольно оригинальна, — сосредоточенно произносит он, не отрываясь от планшета, когда Хосок уже почти начинает дремать. — Очень тонкая работа, тяжело будет осуществить. Проект запатентован? — Тэджун наконец возвращает строгий взгляд на Хосока.       — Да.       — Хорошо, — столь же коротко отвечает Тэджун и выключает планшет. — Надеюсь, вы понимаете, что я ничего обещать не могу, — в его тоне нет и намёка на вопрос, но в глазах всё равно отражается ожидание ответа.       Хосок кивает, и Тэджун, попрощавшись, выходит из машины.       Никаких ожиданий, никаких ложных надежд эта встреча не оставляет. Она проясняет лишь два момента: нужно терпение и стандартный робот RT-Industries в запасе.       Хосок залпом выпивает уже холодный кофе, морщась от мерзкой настоявшейся горечи, и заводит мотор, направляясь в мастерскую.       В последнее время туда хочется возвращаться всё меньше.       Хосоку нравится стабильность. Он любит, когда всё идёт по плану, когда расписание не нарушается: пробежка, завтрак, утренняя тренировка, обед, короткий отдых, умственные упражнения, вечерняя тренировка, ужин. Стабильность — это хорошо. Она идёт под руку с дисциплиной, тащит за собой прогресс и всегда приводит к успеху, сколько бы времени ни потребовалось. Но с появлением Тэхёна и Чимина эмоциональные качели тоже становятся стабильностью. Только вот в этом случае единственное, к чему они могут привести, — к прогрессированию его невроза. Это Хосоку не нравится.       Ему не нравится терпеть предателя в стенах их святыни, не нравится оправдание его присутствия, что тот «единственный», кто знает, как бороться с четырёхруким. Не нравится, что Чонгук сближается с ним, что другие тоже выказывают ему благосклонность. Но больше всего — что от него действительно есть польза. Это противоречие, с которым тяжело мирно сосуществовать. И оно тоже становится стабильностью.       Дорога занимает не больше двадцати минут. Хосок заезжает на парковку мастерской, останавливает машину, глушит мотор и, вместо того, чтобы выйти, буквально растекается по сиденью. Усталость от всего мира внезапно берёт верх: рука отказывается даже поднять пустой картонный стаканчик, чтобы выкинуть по пути. Один его вид усиливает отвратительное кислое послевкусие паршивой жижи. Тошно.       Хосок медленно трёт переносицу, пытаясь прийти в себя, но выходит плохо: он хочет к Мирай. Хочет купить пару банок пива, забрать её посреди смены в «Ржавчине», приехать к ним в квартиру, завалиться на кровать и включить какой-нибудь топорный сериал, где думать надо только о том, смотреть следующую серию или нет.       Но вот он здесь: без Мирай, потому что у той работа, без пива, потому что во время подготовки поддерживает Чонгука как может, и без топорного сериала, потому что наблюдать ему необходимо только за Тэхёном, чтобы снова что-нибудь не выкинул.       Последнее как раз и отбивает желание переступать порог мастерской, буквально вызывая рвотные позывы и превращая тело в неподъёмную гору металла, но оно же и вынуждает всё-таки вдохнуть и открыть дверь. Это ещё одно противоречие в его жизни.       В последнее время их вообще становится слишком много.       Мастерская встречает приглушённой подсветкой, включившейся по команде датчиков движения, и идеальной тишиной — хорошо для нервов, плохо для сознания: мысли слишком громкие. Он сбрасывает обувь, не заботясь о порядке, и направляется к лестнице на второй этаж, попутно проверяя время. «5:43 pm» светится на экране телефона. Сейчас Чонгук должен по расписанию напрягать свой мозг, пока мышцы восстанавливаются после утренней тренировки.       Хосок лениво поднимается по ступеням, неслышно перебирая ногами в носках, и, когда глаза оказываются на уровне пола второго этажа, уже морально готовится к очередной «борьбе» с Тэхёном, как резко замирает прямо посреди пролёта.       Будучи полностью сосредоточенным, Тэхён сидит на диване боком к Хосоку, увлечённо двигая стилусом по экрану планшета, и совершенно не обращает внимания на то, что происходит вокруг. Он не замечает, как за перилами, в лестничном проёме показывается макушка замершего Хосока.       А на диване напротив лежит Чонгук. Просто лежит с закрытыми глазами, размеренно дыша, словно рядом вовсе и нет предателя, способного на всё что угодно. Одна его рука свисает с дивана, кончиками пальцев касаясь пола, а другая обнимает покоящийся на животе планшет.       «Вы проиграли», — вдруг раздаётся женский роботизированный голос, заставляя Хосока и Тэхёна вздрогнуть. Только тогда последний отрывается от рисования и обращает внимание на планшет Чонгука, откуда шёл звук. В его глазах проскальзывает мимолётное удивление, словно он действительно настолько глубоко погрузился в работу, что забыл о реальности.       Тэхён откладывает свой планшет и, не сводя пристального взгляда со спящего Чонгука, встаёт с дивана. Хосок напрягается — усталость вмиг отступает, пальцы крепко сжимают телефон, брови сводятся к переносице. Что тот собирается делать?..       А Тэхён тем временем тихо обходит диван, на котором лежит Чонгук, и также тихо проходит в коридор, ведущий к спальням. Сердце начинает биться быстрее, кровь закипает, пульсируя в висках, заставляя думать-думать-думать. Хосок был прав. Он был прав во всём насчёт Тэхёна.       Пре-да-тель.       Сейчас перероет личные вещи, документы, залезет в ноут Чонгука…       — Чтоб тебя… — запальчиво шипит Хосок себе под нос.       Ногти впиваются в ладони с такой силой, что на них остаются следы, челюсти сжаты до боли, тонущей в злости. Хосок мысленно досчитывает до десяти, открывает камеру телефона и собирается уже бежать за Тэхёном, как тот внезапно выходит из коридора.       Хосок, занеся ногу над следующей ступенькой, так и застывает, не успев сделать шаг: Тэхён держит в руках аккуратно сложенный плед. Он столь же тихо подходит к Чонгуку, осторожно, чтобы ни в коем случае не разбудить, забирает из-под руки планшет, на экране которого открыто окно с проигранной партией в шахматы, и мягко укрывает пледом. Он опускается на корточки рядом с головой Чонгука и медленно снимает с него очки, чтобы точно ничто не потревожило его сон.       Тэхён, к ещё большему удивлению Хосока, вместо того, чтобы вновь попытаться «ограбить» их или хотя бы вернуться к рисованию, остаётся сидеть рядом и, протянув руку к лицу Чонгука, легко смахивает со лба непослушные пряди, цепляющие подрагивающие ресницы. И с каждым его плавным движением, пропитанным нежностью и заботой, внутри Хосока погибают миллиарды нервных клеток, сжигаемые огнём очередного противоречия.       — Прости меня за всё, — одними губами шепчет Тэхён, мягко перебирая верхние пряди. Его взгляд, столь робкий и ласковый, бегает по лицу Чонгука, разморенному сном и абсолютно беззащитному, словно в попытке запомнить каждую деталь. — У тебя обязательно всё получится, mon roi. Спасибо, что появился в моей жизни, — последние слова тонут в невесомом поцелуе в висок.       И от Хосока на лестнице остаётся лишь пепел.       Всё тело вдруг накрывает такая слабость, что телефон чуть не выпадает из рук.       Самый громкий зов сердца и души — шёпот на грани дыхания, предназначающийся лишь адресату. Это самое хрупкое, самое сокровенное, бьющееся наружу, чтобы стать достоянием двоих. Хосок не должен был этого слышать.       Сознание отказывается помогать, отказывается переваривать всё произошедшее. Хосок просто стоит и пялится в пол перед собой, не понимая, что ему сейчас делать. Прогнать Тэхёна? Разбудить Чонгука, чтобы не выбивался из графика? Пойти и самому лечь? Или всё-таки съездить бахнуть пива, а лучше чего-нибудь покрепче?..       Тэхён всё решает за него: выпрямляется, забирает свой планшет со стилусом и направляется к выходу. Стоит ему обойти диван, как их взгляды встречаются, и он испуганно дёргается, инстинктивно делая шаг назад. Тэхён, словно пойманный с поличным, судорожно оглядывается на спящего Чонгука и вновь смотрит на Хосока. В карих глазах горит немой вопрос.       — Тебе пора, — единственное, что может выдавить из себя Хосок.       В отличие от него, Тэхён быстро берёт себя в руки: взгляд мгновенно становится непроницаемым. Он спускается вниз и, проходя мимо Хосока, смиряет его нечитаемым взглядом, сухо кивая то ли в знак согласия, то ли на прощание.       Хосок же не двигается с места: слушает, как шаги стихают, как Тэхён возится внизу, надевая туфли. Он потерян в пространстве. Его сознание с детства запрограммировано, что все должны быть на своём месте. Сейчас же всё в голове путается. Где место Тэхёна: с ними или на стороне врага?       И только когда входная дверь хлопает, Хосок, наконец, отмирает, но вместо того, чтобы пойти к себе и немного перевести дух, он идёт к окну, открывающему вид на парковку, где, ожидаемо, стоит Тэхён и смотрит в экран телефона. Понимание быстро приходит: тот пытается вызвать такси, но такси сюда не ездят. В лучшем случае, машину можно прождать час или два, если кто-то вообще решит принять заказ.       Так проходит минута. За ней вторая, третья, десятая… Хосок начинает думать, что Тэхён вот-вот развернётся и вернётся в мастерскую, попросит остаться на ночь, но тот просто выключает телефон.       И идёт пешком в сторону трассы.       Хосок сжимает челюсти, едва ли не мыча от досады. Хочется хлопнуть себя по лицу от такой чужой гордости. С каждым шагом Тэхёна в сторону дороги, скрытой сосновыми ветвями, сердце ударяется о рёбра всё сильнее, непонятно чего желая: чтобы тот одумался и вернулся или чтобы Хосок вернул его сам?       Нет.       Он точно так не поступит. Не станет склоняться перед тем, кто подставил их, из-за кого все они чуть не попрощались со своим будущим. Хосок не поступится принципами, ради того, кто был на стороне их главного соперника, стремящегося уничтожить дело всей их жизни, кто помогал ему во всём, кто, как и сейчас с Чонгуком, наверняка укрывал, сохранял его сон, следил за тем, чтобы тот чувствовал себя хорошо. Хосок не будет помогать предателю, который «переобулся» и единожды решил проявить человечность…       Хосок не станет…       — Блять… — срывается с губ, когда кремовая рубашка Тэхёна скрывается за хвойными ветвями.       Хосок тяжело выдыхает, на мгновение прикрывая глаза, но в следующее — уже бежит по ступеням на первый этаж. Ключи от машины звенят в кармане джинс, легко подпрыгивая при каждом шаге, но ощущаются тяжёлым грузом, тянущим к земле.       Не проходит и двух минут, как Хосок уже садится захлопывает дверь салона и заводит мотор. Стоит ему отъехать, как впереди тут же показывается светлое пятнышко: Тэхён одиноко бредёт по обочине лесной извилистой дороги, что ведёт к трассе. Замечая свет фар, он оборачивается и немного хмурится, когда Хосок останавливается прямо напротив него.       Хосок смотрит строго перед собой, с силой сжимая ручку коробки передач. Руки становятся деревянными, лицо горит, сердце всё так же бьётся, то ли подталкивая, то ли отговаривая делать ещё одну глупость. Проходит полминуты, прежде чем, перешагнув через себя, Хосок всё-таки опускает окно со стороны пассажирского сиденья.       — Мне нужно в Ржавчину, — бесцветным голосом произносит он, так и не одарив Тэхёна ни одним взглядом. — Могу подкинуть до города.       Жар с лица спускается по шее, сковывая всё тело. Палец начинает нервно стучать по кожаному рулю. Он чувствует взгляд Тэхёна на себе, который почему-то не спешит садиться, словно взвешивая все «за» и «против». А может, просто пытается держать маску гордости, растягивая время, а заодно и нервы Хосока.       — Долго мне ждать? — резко спрашивает Хосок, не выдерживая немой паузы, но заставить себя посмотреть в сторону Тэхёна так и не может.       Тот что-то набирает на телефоне и только после этого, не сказав ни слова, садится на переднее сиденье. Плечи мгновенно рассслабляются, с губ слетает шумный выдох, который Хосок скрывает за притворным кашлем. Облегчение окутывает тело, волной спускаясь с головы до пят, позволяя почувствовать свободу и контроль над ситуацией. Сердце всё ещё колотится в груди, но уже не так отчаянно, а скорее с каким-то противоречивым удовлетворением.       И только тогда Хосок трогается, направляясь в сторону трассы. В салоне напряжённая тишина: Тэхён, подперев подбородок кулаком, неподвижно сидит, уставившись в окно, и молчит. Обоим неловко, но это лучше, чем спокойно сидеть в мастерской и мучиться от шума мыслей, подкреплённых грохотом беспокойного сердца.       Дорога почти пуста, чему оба несказанно рады — время не обязывает лишний раз «наслаждаться» компанией друг друга. Когда они уже въезжают в черту города и приходится вынужденно затормозить на светофоре, Хосок не выдерживает и всё-таки задаёт давно терзающий вопрос:       — У тебя же есть машина. Почему ты не ездишь на ней? — по-прежнему твёрдым, лишённым всякого интереса голосом произносит он, глядя строго вперёд. — Чонгук не твой личный водитель.       — Генезис был подарком Минджэ, — нехотя отвечает Тэхён куда-то себе в кулак, продолжая смотреть в окно, не позволяя считать собственные эмоции. Он замолкает, будто этого должно быть достаточно, но, словно почувствовав лёгкую неопределённость, всё-таки добавляет, — я вернул его.       Хосок не считает нужным отвечать, потому что, хоть короткое пояснение и добавляет ясности, оно сеет внутри ещё одну неопределённость: Хосок бы поступил так же, но находить с Тэхёном что-то общее ощущается весьма паршиво.       И тем не менее, это позволяет взглянуть на ситуацию шире: у Тэхёна нет альтернативы. Ездить в мастерскую нужно почти каждый день, чтобы помогать с тренировками, но и возвращаться домой нужно тоже, ведь там ждёт собака. Это замкнутый круг, выход из которого — только собственная машина. Ставить себя на место кого-то — сложно. На место того, кто тебе неприятен, — почти невозможно, а потому Хосок и не пытается. Просто вспоминает адрес, который когда-то называл ему Чонгук, и продолжает давить на газ.       Остаток пути проходит в уже привычном молчании: никто больше не пытается завести разговор. Хосок довозит Тэхёна до его района, останавливая машину на автобусной остановке, но, прежде чем разблокировать дверь, говорит:       — Если будешь работать у нас, бери собаку с собой. В мастерской есть свободная спальня. Чонгуку ни к чему отвлекаться на твои «отвези-привези», — только сейчас он обращает взгляд на задумчивого Тэхёна, наконец повернувшегося к нему лицом.       Это позволяет разглядеть синяки под глазами, видимо, от ранних подъёмов, чтобы успеть на утреннюю тренировку Чонгука — он же вызвался стать спарринг-партнёром. Уставший взгляд подтверждает, что сам Тэхён тоже не в восторге от таких мотаний туда-сюда. Однако он обещал — он делает.       А потому небрежные слова Хосока, произнесённые весьма недружелюбно, воспринимаются верно.       — Спасибо, — тихо отвечает Тэхён и покидает машину.       Солнце скрывается за горизонтом, окрашивая редкие облака в ярко-золотой, и Хосок выруливает с остановки, разворачивая машину.       Не нужно ему ни в какую Ржавчину.