яблочный бес

      Хёмунда перетряхивает кажется всего и полностью: от взъерошенной тёмной макушки до пальцев ног под носками ботинок. Начищенных тщательно и натёртых воском в зеркальный блеск. И ещё раз. Руки сами собой тянутся вниз: залезть под длинные чёрные полы и подпереть о затылок. Дёрнуть. Насадить резко и грубо. Хотят жать и жать, вымещать, пока мальчишка не захрипит, давясь, и не попросит остановиться. Пока не начнёт лупить кулаком по животу, моля о пощаде. Или о прощении? Хёмунд особенно остро хочет сейчас, чтобы мальчишка умолял его о прощении. В идеале стоя на коленях, но…       Он одёргивает пальцы от топорщащейся ткани в последний момент, затыкает собственные губы, на стоне кривые. Очень дорого минутная слабость может Хёмунду стоить. Вовек не расплатишься.       Рот, старающийся между его ног, горячий и влажный. Глумливый. На раскрытие — ливерно-розовый. Голодный всегда и настолько, что Хёмунду кажется, он способен пожрать его целиком. Прохрустеть костями, не выплюнув после ни хрящика. Даже связку ключей не выплюнув и пригоршню центов, рассыпанных тут и там по карманам.       Он находит зубами кожу ладони, тянет её и воздух свистящим вдохом. Перетряхивается опять, чувствуя, как рот широко улыбается прямо поверх его члена. Совсем скоро тот начнёт опадать и саднить из-за чужой несдержанности. И достаточно острых зубов. Мальчишка отлепляется от него, не отказав себе в удовольствии громко хлюпнуть слюнявым нёбом.       Дышать тяжело. Дышать душно и пыльно: едва ли хоть кого-то заботит чистота в тесной комнатке с мебельным хламом и запасными на случай праздников стульями. Его предшественник прятал в одном из приготовленных на выброс шкафов запас хереса и сколотую кофейную чашку для его распития. Хёмунд вышел на качественно новый уровень, и прячет здесь свою слабовольность и похоть, неумение вовремя сказать себе «Нет!». Пальцы дерут давящий шею воротничок, мотыляют жёсткую, обтянутую льном, планку из стороны в сторону чтобы дать продышаться. Облегчение не приходит, и дело тут не в застёгнутой до верхней пуговицы рубашке.       — Мой папа убьёт вас, когда узнает. — Обращается к Хёмунду причина ранней его седины и болей в сердце.       От голоса этого ткань подмышками делается чуть темнее: иные с б’ольшим волнением заказывают в кофейне большой капучино с собой на миндальном и синнабон. Его же погибель будет провожать на дыбу открыто смеясь.       Мальчишка уже успел стянуть с головы хлопковые полы и теперь сгорбившись сидит напротив. Он упирается локтями в колени Хёмунда, не сильно заботясь тем, что кость больно давит о кость. Хёмунд пытается улыбнуться. Хёмунд пытается убедить себя, что это просто такая шутка. Просто не самая удачная и довольно чернушная шутка. Выходит не очень. Выходит затравленно и на вид так жалко, что мальчишка довольно прыскает. О да, он наверняка крайне доволен, иначе с чего бы ему щуриться своей холодной, близкой к кислотному, голубизной и растягивать губы улыбкой. Мокрой, припухшей совершенно по-блядски, затёртой о щетину Хёмунда и собственные его резцы.       Разум услужливо подпихивает воспоминание про одну чрезвычайно умную акулу-людоеда из голливудской ленты. Не самой новой, но имевшей успех в годы выхода.       — Ты совершеннолетний. — Теперь он пытается убедить себя, что и это тоже всего лишь шутка.       — Уже. — Улыбка становится шире, и Хёмунда начинает мутить. — Недавно не был. Вы забыли, епископ?        — Я… — Горло хрипит сквозь плёнку слюны. Он прокашливается, закрываясь кулаком от внимательных глаз.       — Я не епископ, Ивар.       «Можно подумать, это на что-то повлияет» — Проносится бегущей строкой на подкорке.       Мальчишка только пожимает плечами, всем видом давая понять: «Да, это совершенно ни на что не повлияет».       Он сгребает полу с колен Хёмунда, тянет, без тени стеснения вытирает ей скользкие руки. Старательно мнёт и старательно комкает. Тщательно проходится по каждому из десяти пальцев. После задирает выше чтобы убрать и разводы, блестящие глянцево на щёках. Хёмунду знает, что так он прощупывает свою игрушку на прочность.       — Папа сделает вам очень больно, если я расскажу. Вы ведь понимаете, он может.       Кивать совершенно не хочется, но Хёмунд всё равно опускает подбородок к груди в коротком движении. Это правда и он прекрасно понимает, что отец мальчишки может сделать ему очень больно. В лучшем случае очень больно. Хёмунд регулярно выслушивает исповеди всех родственников акулы-людоеда и достаточно умён, чтобы сопоставлять их и газетные заголовки, объявления о пропаже людей. Даже позволяет себе почти не нервничать, назначая искупительные епитимьи самой богатой, безумной и жадной до крови псине из тех, что живут с ним в одном городе.       Только вот считается ли умным человек, который разрешил себе заметить испытывающий взгляд льдистых радужек, подходя первый раз к кафедре для знакомства с новым приходом? Так ли умён человек, который разрешил себе не только заметить, но и взгляду этому ответить? И отвечать каждое воскресенье на протяжении нескольких месяцев, успокаиваясь тем, что ничего такого в этом, в общем-то, и нет. Что ничего такого в этом, в общем-то, и быть не может, просто…       Просто у сына одного из прихожан грустные и очень красивые глаза.       «Очень красивые губы, очень красивые скулы, очень красивые руки. Очень красивые пальцы. Очень… Очень красивое всё.»       Что он, Хёмунд, хорош в своём деле и смог достучаться до заблудшей души. Что он должен выслушать и помочь, когда тот решится на разговор, ведь бедному мальчику дважды не повезло в жизни: родиться в такой семье и родиться в таком теле. И Хёмунд действительно верил, Небеса будут ему свидетелем.       До тех пор, пока названный «бедным мальчиком» не втащился в маленький закуток для откровений и не закрыл за собой дверь.

***

      — Тебя что-то тревожит, сын мой?       — Я могу вам доверять? Вы… — Мальчишка секундно замялся, выдохнул. После продолжил:       — Вы никому не расскажете, ведь так?       — Всё, что ты скажешь останется между нами, я обещаю.       — Я грешен, епископ Хёмунд. Я очень-очень грешен. — Проговорили из-за деревянной решётки, и Хёмунд до сих пор помнит, как в первый раз поправил его и улыбнулся признанию, звучащему так наивно:       «Грешен? В чём ты можешь быть грешен, милый? Ты нахамил учителю? Соврал маме? Списал? Поругался с кем-то из братьев?»       — Я первый раз влюбился, епископ и это большой грех.       — Грех? — Хёмунд опешил. — Почему ты решил, что…       — Я влюбился в мужчину, епископ. Во взрослого мужчину. — Чужой голос понизился до интимного полушёпота:       — Я желаю лечь с ним как женщина.       «Бедный мальчик» наверняка сидит сейчас вплотную к перегородке и внимательно наблюдает» — Хёмунд чувствовал это так же явно, как и запах натёртого полиролем дерева, лезущую в нос пыль от облезлой, некогда велюровой, обивки на стульях.       — Вы ведь догадываетесь, как это? Да?       — Сын мой… — К подобному разговору Хёмунд не был готов и нужных слов при себе не имел, но из-за решётки опять перебили, сверкнули радужками в просветах:       — Наверное, вы хотите узнать кто он?       В ставшей вдруг особенно тесной исповедальне повисло молчание. Он отчаянно не хотел знать про это ровным счетом ничего.       — Я вам расскажу, епископ. Вы удивитесь, когда узнаете мою тайну. Хотя… — Из соседней комнатки хныкнули. Вдохнули. Хныкнули тихо ещё раз.       Хёмунд страшно перепугался тогда, решив, что мальчишка плачет. Сейчас знает: так Ивар звучит, когда заведён до предела, а плачет, кажется, с ранних лет лишь бензиновыми слезами.       — Если… — Он прокашлялся, сгоняя скользкий ком под кадыком. — Если ты считаешь нужным рассказать.       — Я влюбился в нашего нового епископа. Представляете?       — Сын мой… — Хёмунд почти попросил не называть себя больше епископом, не сразу осознав сути сказанного.       — Вы даже вообразить не можете, насколько он сексуален в своём белом ошейнике.       — Прекрати… — Тут голос его надломившись дрогнул. — Пожалуйста.       Наверное, именно в этот момент он впервые сделался жалким, показав мальчишке красную тряпку.       — Как думаете, он мерил его на голую шею?        Помнится, акула способна учуять каплю крови, пролитую в океан, за многие километры. Хёмунд плеснул не каплю, Хёмунд перевернул ведро своей крови в садовый с кувшинками пруд:       — Пожалуйста, замолчи.       — С тех пор, как он приехал, я каждую ночь вижу странные сны. Мокрые. Вы ведь понимаете, что такое мокрые сны? Да, епископ? Я могу объяснить, если нет.       — Тебе лучше уйти.       — Знаете, что самое восхитительное, епископ? Я ему тоже небезразличен.       — Ивар, ты не понимаешь, о чём говоришь.       — Вы бы видели, как он на меня смотрит. Он… — Между граней показалась бледная кожа ладони. Царапнули пальцы.       Перекрестия прогнулся под давлением. Хёмунду начало казаться, что он способен сейчас почувствовать тепло чужого дыхания сквозь хлипкую преграду. Сладковатого от мятных драже. Их мальчишка не переставая вытряхивает из маленькой пластиковой коробочки и грызёт на всех его проповедях.       «Выбери две калории. Выбери изящную форму и лёгкость открывания упаковки. Выбери без сахара и без вреда для эмали. Выбери приобрести в ближайшем магазине сети. Выбери быть стильным. Выбери будущее. Выбери долгую и счастливую жизнь без страха. Я не стал выбирать счастливую жизнь… Я выбрал кубики мёрзлой воды на донышках глаз и аромат мятных конфет», — Хёмунд грустно улыбается мыслям. — «Не аллюзия, а дерьмо собачье.»       — Он ест меня глазами, епископ Хёмунд. Может, он фетишист и любит колясочников?       — Замолчи…       — Я не против.       — Ты не можешь...       — Передайте ему, что я не против.       — Убирайся! — Хёмунд, обретший, наконец, голос обратно, сорвался на крик.       «Пусть слышат! Пусть, на хрен, обслушаются!»       — Убирайся отсюда и больше никогда не возвращайся! — Он широко размахнулся и сам для себя неожиданно всадил кулак в тонкие реечки. Хрустнуло. — Никогда, слышишь?!       Должно было быть больно, но возмущение, на злость множенное, затыкало все остальные его чувства. Кровь из рассечений поплыла теплом вниз по костяшкам, капля за каплей наращивая бег. Яркие точки вспыхивали на отполированном подошвами мраморе: «На белом алый. Какой красивый контраст.»       — До завтра, епископ Хёмунд. Меня привезут к семи для новой исповеди. Волнующий опыт.       Что-то щёлкнуло. Треснув, быстро поехало. Изящная перегородка лопнула наискось и раскрылась в стороны. Рухнула ополовинено об пол.       — Пожалуйста, постарайтесь быть свободны. Хочу именно с вами. Я хочу говорить именно с вами.

***

      Мальчишка безраздельно поселился даже во снах Хёмунда, превратившихся под его чутким руководством в ночные кошмары. Теперь он таится в тёмных углах, выжидая, пока Хёмунд слоняется по квартире и до последнего тянет с выключением света. Таращится оттуда, пока Хёмунд нехотя готовится к ночи и чистит зубы, наматывает на пальцы тонкую нить с эвкалиптовой пропиткой флосса. Следит за каждым движением жертвы и терпеливо ждёт, чтобы явиться после щелчка выключателя липким и потным видением.       Сперва скрипнуть половицей. Первой. Второй. Третьей. После ухватить деревянную планку изножья. Примериться, устраивая бледные пальцы удобнее, подтянуться левой — почему-то свободна у него всегда именно левая — упереться локтем в матрац, тяжело затащить увечное тело на край кровати. Подтянуться ещё раз, теперь уже о его ногу, загрести по простыне локтем другой руки, крепко сжимающей ценную ношу. Подтянуться о колено Хёмунда, грубо продавить опершись о живот и добраться, наконец, до груди. Свернуться там чешуйчатыми кольцами сонного паралича.       И выставить гостинец вперёд:       — Хочешь? — Каждый раз предлагает видение, и Хёмунду охота хохотать истерически, настолько предложение символично. Цепкие пальцы приносят с собой яблоко. Ярко-красное, сочное даже на вид. От одного взгляда под языком выступает слюна. Бочк’а его обтянуты тоненькой нежной кожицей. Ни одной червоточины-раны. Идеальная форма. Идеальная гладкость. Идеальный размер. Всё в нём идеально включая количество внутри косточек — Хёмунд уверен.       Кажется, он имеет определенное представление о том, где бы такие плоды могли вызревать.       — Ты хочешь. — Говорят ему тихо, клонясь ниже к лицу. Интимно, словно готовясь для поцелуя:       — Я знаю, чего ты хочешь. Все они знают, чего ты хочешь.       Мальчишка не угощает, вовсе нет, не уговаривает, не кормит с рук. Он нависает над Хёмундом и тычет твёрдым яблочным боком, рассаживая нижнюю губу. Он настойчив. Он старательно пихает подарок пока Хёмунд не отдаётся воле кошмара — много времени на это обычно не требуется. Рот покорно разевается и впивается в хрусткую, так чудесно брызгающую соком сахарную плоть. Грызёт её жадно, раз за разом откалывая крупные куски. Почти ими давится и тянется за новыми, ещё не успев до конца прожевать предыдущие. Так сладко и хочется большего. Нового хруста хочется, нового укуса, мальчишку — ещё больше. Полностью и вприкуску. Ссадину щиплет. В ответ он смеётся Хёмунду в лицо и звучит сочно как то яблоко. Широко улыбается, давит грудь так, что дышать становится почти невозможно, но Хёмунду плевать, ведь видение позволяет вычистить ладонь языком. Длиннопалую. Приторно-клейкую. Покрытую мелкими ошмётками пектиновой мякоти и алой шкурки. Необходимую ему сейчас больше вдоха.       Хёмунд делает это с тщательным прилежанием, с усердием, которому позавидовал бы любой помешанный на чистоте педант. Вылизывает тёплые линии и все хиромантские бугорки, обсасывает подрагивающие подушечки, щекочет тонкие бежевые перепоночки между нижних фаланг. Тяжело выдыхает и переходит к пальцам, начиная с мизинца. От удовольствия жмурится и берёт их глубоко как умеет, прижимая каждый по очереди и все вместе к нёбу. Почти урчит, когда скользкие от фруктовой слюны кончики начинают гладить по языку, лаская в ответ на ласку. Голос сверху звучит бархатным мёдом:       — Мой Хёмунд. Мой послушный Хёмунд. Как же ты меня любишь. Ты ведь просто обожаешь делать это со мной. Да, Хёмунд?       И Хёмунд согласно мычит, закатывая глаза, и далеко не сразу замечает, как поглаживания ускоряются, сменяясь толчками. Как больший палец оттягивает его щеку, добавляясь к остальным четырём. Как делается вдруг больно. Как делается вдруг страшно. Челюсти, выворачивая, сводит. Он протестующе мычит, вращая выпученными белками, но рука жестока. Она грубо давит по основанию языка, вызывая спазмы. Протискивается склизкой змеёй под кадык. Не жалея идёт дальше, раздувая шею, заставляя запрокинуть голову и жалобно хрипеть сквозь туго вогнанную плоть. Сейчас Хёмунд способен только загребать по одеялу. Знакомый насмешливый голос теряет намёк на сахар:       — Я в тебе, Хёмунд. Я здесь! — Он становится громче:       — Я всегда с тобой! — И громче:       — Это я стучу под твоими рёбрами. Это я, Хёмунд! — И ещё громче, эхом разбегаясь по стенам спальни:       — Мой папа убьёт тебя, извращенец!       Слова искаженно дёргаются словно запись на зажёванной кассетником плёнке. Рука шаркает локтем по передним резцам. Что-то оглушительно щёлкает и Хёмунда выгибает визжащей дугой. Это кость вылетает из природных своих пазов, повисает на коже покосившейся створкой. Яблочные пальцы вот-вот сожмут сердце. Под затылком всё заляпано пятнами слёз и пота, красным дребезгом из рваных губ.       — Мой папа убьёт тебя! — Теперь мальчишка не говорит, он кричит на Хёмунда, касаясь носом носа.       — Он убьёт тебя! Убьёт! Убьёт! Убьёт! Изуродует до неузнаваемости! Спустит кожу живьём. Как чулок, Хёмунд. Снимет как чулок-сетку с ноги передознувшейся героиновой шлюхи! Ты слышал стих про домашнюю сову, Хёмунд? — Рука продолжает долбиться над болтающейся челюстью. Что-то внутри него отвратительно чвакает, течёт горькой пеной по глотке к щекам.       — Он сделает из тебя домашнюю сову! Домашнюю сову из мерзкого извращенца! Ты извращенец, Хёмунд! Извращенец! Извращенец!!

***

      Каждую ночь он просыпается под звуки собственных криков. Каждую ночь он подорвано вскакивает, тяжко и бурно выпутываясь из отсыревших простыней. Хватается за лицо, с ужасом ожидая найти лоскутные дрызги на том самом месте, где были недавно его губы, были недавно его покрытые тёмной щетиной щеки, его подбородок. Прижимает, подпирая руками, к челюсти челюсть. Долго сидит, раскачиваясь из стороны в сторону, пережидая отголоски боли и голубоглазого ужаса, пока остывающая на спине футболка не становится совсем уже невыносимой. Вся она от испарины мокрая насквозь несмотря на то, что в крошечной квартирке вечные нелады с отоплением, а витрины магазинов и окрестных лавочек с неделю как украшены красно-праздничными растопырками цветков рождественника, еловыми лапами, припорошенными белым. В кофейне за углом уже во всю варят зимне-сезонное меню.       «— Фред! Один большой «Со специями и чёрной солью» с собой для Хэммонда!       — Хёмунда.       Шестерёнка сферы обслуживания недовольно закатывает глаза, переспрашивая:       — Как, ещё раз?       — Для Хёмунда. — Глаза закатывает и Хёмунд — он стабильно раз в день напоминает шестерёнке о том, что не Хэммонд. И, даже не Хэнлон. И, даже не…       Раздражённый вдох:       — Альфред!! — К кофемашине улетает новая скороговорка:       — Один большой «Со специями и чёрной солью» с собой для Харальда. — Вежливый пластик улыбки снова с нами и здесь. — Не желаете миндальных печений?       — Не желаете, Этельред. — Он удерживается, чтобы не назвать шестерёнку Беовульфом, коверкая имя в отместку.       «Уймись. Щенок ни хрена не читал кроме Твиттера и всё равно ничего не поймёт.»       — С вас…»       Отдышавшись, Хёмунд запрокидывает за голову руку и сдирает футболку, хватаясь за ворот. Комкает зло, зло зашвыривает под кровать — к концу недели там набирается семь-восемь их штук. Считать эти хлопковые свёртки перед спуском в подвал в прачечную комнату — ритуал теперь. Не обращать внимание на косые взгляды, медитируя на грохочущий барабан сушильной машины — ещё один. Нет, Хёмунд никого не осуждает: стены между клетушками, судя по слышимости, состоят из обоев, штукатурки и пенопласта. Можно проломить кулаком. Не пялиться, прицокивая осуждающе языками о нёбо, на взрослого мужчину, который орёт во сне как ножовкой резаный, под силу не каждому. Однажды Хёмунд слышал, как кто-то из соседей мерзенько пошутил ему в спину:       — Наш Клод Фролло так шумит по ночам. Никак, одержим.       — Пусть лечит голову. — Вечно беременная соседка сверху из сто тринадцатой всплеснула руками. — Он пугает детей!       «Что же… Похоже на то. Только не дьяволом. Одним шкодливым бесом из мелких.»       Сон, ожидаемо, не приходит, и следующие пару часов Хёмунд пинает из угла в угол опостылевшие узлы простыней, всё никак не может сложить себя удобно в собственную же кровать. Вертит подушку. Бесконечно ходит на кухню пить воду, шлёпая босыми ступнями полу — остывшие за ночь доски ощущаются промёрзшей коркой под пятками. Стаканы множатся на краю мойки. Напившись, начинает бесконечно ходить отливать, мучаясь с до раздражающего быстро надувающимся мочевым пузырём.       «Так это, твою мать, работает» — Думает он, в который раз вдавливая в фаянс стальной кружок кнопки слива. — «Круговорот, твою мать, воды в природе на наглядных примерах.»       Хёмунд поджимает неприязненно губы и ёжится, переступая с ноги на ногу по ледяной плитке, когда срабатывает механизм спуска. В окружающей тишине звук бьёт по ушам. Выходит сравнимым по громкости с залпом какого-нибудь панцеркампфвагена от элегантных, нынче лупоглазо-травоядных Порше. Моет руки. Трёт лицо холодной водой. Старается не смотреть лишний раз в зеркало — иррациональный страх увидеть там расхлябанную дрань отступит только с лезущим в окна серо-хуёвым декабрьским рассветом.       Впрочем, и реальное отражение едва ли может успокоить: из зеркала на Хёмунда смотрит человек мятый и красноглазый. Больше проходящий сейчас на пропитого обладателя туристической палатки, установленной под мостом на радость активистам-общественникам, спальника и жестяной бочки для обогрева. Проблемы сна уродуют чище хулиганов с битами в подворотне:       «Дружище, к Рождеству в твои мешки под глазами можно будет напихивать уголь для непослушной мелюзги. Ты сдал… Надо что-то решать. Надо лечить голову, как советует та пакистанка с ворохом мелких.»       Решать что-то, разумеется, надо и Хёмунд решает начать новый день не с кофе, а с на два пальца виски в одном из стаканов с мойки. В последнее время он всё чаще и чаще стоит вот так в одних трусах перед окном и прижимает ко лбу прохладное стекло.       «Всё лучше, чем херес из чашек. Твоё здоровье, старушка Шотландия. Помоги мне доспать» — Он поднимает стакан над головой. Взъерошенный компаньон в отражении повторяет.       — Чирс! — Хёмунд делает большой глоток. Ничего не смакует. Хочется не вкуса, а спокойствия. Передние чуть звякают о толстый край. За рамой, тем временем, падают степенные белые хлопья. Пушистые как кошачья мягкая спинка. Везде мурашки и зябко: за окном, на лице под медленно сохнущими каплями после умывания, на чешущемся под плёнкой пота загривке, под грудной клеткой. Он оборачивается, встречая выстроенную на кухонной раковине пирамиду из прозрачных плошек:       «И на кой нужен набор из лимонадницы и стаканов, если навещать меня приходишь только фантомный ты?» — Остаток со дна отправляется за зубы залпом. Хёмунд бросает последний взгляд на кружащую на улице снежность.        — Икея победила человечество в битве за здравый смысл и место в посудных шкафах. — Смеётся он вслух. — Как бы там ни шли дела, а вопрос с софой у меня решён. Посудный вопрос решён. Постельный вопрос решён. Не решён вопрос штор…       Уходя с кухни Хёмунд зачем-то прихватывает с собой и опустевший стакан.       Кстати о постельном вопросе. Остаток ночи он проводит в три погибели на крошечном диванчике, что куплен для уюта гостиной в припадке какого-то совершенно несвойственного его характеру гнездования. Тогда Хёмунд только заселился в своё новое на новом месте жилище и хотел начать всё с чистого листа.       «По-человечески» — Подсказывал внутренний голос. — «Тебе выпал редкий шанс начать всё по-человечески, Хёмунд. Не проеби его. Ещё раз всё это дерьмо ты не вывезешь.»       Начать всё по-человечески не вышло, как видите. Вышло с помпой проебаться на первых же шагах.       Серая синтетика велюра, пара твёрдых подушек. Колкий в клетках плед. Ноги, если их не поджать, свешиваются с края. Неудобно.       «— О! Вы цените классику? — Восторгается его выбором услужливо-картонная девочка-консультант из ближайшего мебельного.       Зализанный русый узел на затылке, кремово-форменная рубашка, телесный без блеска капрон. Пастель от кончиков ногтей до помады. Живое воплощение фразы «в нашей компании строгий дресс-код и штрафы за частые перекуры».       — Отличный выбор. Ткань обивки износостойкая и легко моется. Очень кстати, если планируете завести животное.       Чёрные лодочки делают цок-цок-цок по пятам торопливыми каблучками.       «Завести животное? Занятные шутки у тебя, милая». — Хёмунд вертит ещё немного в руках бархатистую подушку, раздумывая над кредиткой или наличными.       — Желаете кофе? Минеральной воды?       «Не рви селезёнку, милая. Я и так его у тебя куплю.»       — Благодарю. Нет.       — Сейчас подберём по каталогу цвет и приступим к оформлению. Изготовление займёт пару недель.       — Меня вполне устроит этот.       — Не торопитесь! — Щебечет блеклая барышня, явно предвкушая процент с продажи. — У нас широкий выбор цветов.       — Нет, Вы не поняли. Меня вполне устроит этот диван.       Бейдж удивлённо хлопает бескровным нюдом губок:       — Но это выставочный образец! Вы уверены? Всего две недели ожидания и ваш новый…       — Торунн… Я правильно прочитал? — Бейдж кивает. — Торунн, меня вполне устроит выставочный образец. — Отрезает Хёмунд, откладывая подушку на место. — Пожалуй, я погорячился, отказываясь от кофе. Будте добры, чёрный.»       Теперь он крючится на своём выставочном образце и щёлкает с канала на канал в ватной дрёме. Стучит время от времени о ладонь пультом — пункт «купить новые батарейки» вечно вылетает из памяти.       Говорящие головы из ящика, хотя узкую плазменную панель назвать «ящиком» можно с большой натяжкой, вещают о новостях фондовых бирж и мира, происшествиях в каких-то безразличных ему хренокантри и хренотаунах, новых волнах шутинга в частных, не частных учебных.       «Давайте сразу перемотаем на тему отказа панд размножаться…» — Хёмунд протяжно зевает и делает выбор в пользу канала с экономическими сводками: обычно там не рассказывают про теракты, колумбайнеров и юных поклонников ленты «Класс».       Невнятный гундёж отлично сочетается с алкогольной вялостью и в скором времени дарит сон. К утру тело затечёт до дубового состояния, но это всё равно лучше, чем возвращаться обратно в кровать. Кровать со всеми её одеяло-подушками и прочим «постельным вопросом» давно подорвала к себе доверие и утратила статус убежища. Ну вы знаете, как это работает. Одеяло ведь прячет от монстра, так? Стоит только зарыться поглубже, потуже зажмурить глаза, сделать вид, что ты спишь, и угроза минует. Миллионы напуганных темнотой белочек и зайчиков не дадут соврать.       Бес из кошмаров Хёмунда — особенный и плевал он на такие мелочи жизни, как правило «я в домике, бука, ты не тронешь меня». Бука тронет. Бука явит себя сегодня к чётко оговорённому им же положению стрелок на циферблате.