яблочный бес

      В следующие после первых акульих откровений недели Хёмунду посчастливилось узнать очень многое. Даже больше, пожалуй, чем ему бы того хотелось. Гораздо многим больше.       Так он выяснил, что как никогда сильно ошибался, записывая несчастного своего предшественника, по совместительству ценителя недорогих креплёных вин и щербатых чашек, в ряды прогрессирующих шизофреников. Хёмунд прекрасно помнит, как выволакивал этого маленького потрёпанного человечка вместе с его маленьким потрёпанным чемоданчиком в сторону такси. Тот упирался отчаянно и выволакиваться не хотел, и Хёмунд почувствовал себя тогда ездовой лайкой, впряжённой в сани. С той только разницей, что сани не голосят обычно про кары небесные, дёргаясь и загребая ногами.       Выяснил, что мелкий бес до мозга костей пунктуален. Или пунктуален не бес, а то здоровенное чудище в чёрном костюме, которое появляется с водительского сиденья чтобы распахнуть дверь авто и извлечь коляску из салона, наверняка всеми внутренностями закатанного в телячью кожу. Следом — и её хозяина.       Впрочем, называть «авто» огромную бесовозку язык не поворачивается. Всякий раз Хёмунду кажется, что за непроницаемо густой тонировкой куда уместнее выглядела бы группа захвата. Индонезийская, как вариант. Человек приблизительно десять, что мандражируют потно под защитными шлемами и ремнями разгрузки, прогоняя напоследок план операции. Обращаются, склонившись подбородками, к своим Небесам перед началом зачистки.       «Жизнь — это танец под присмотром чуткого Бога. Как-то так. Да, Хёмунд? Повторяй чаще. Повторяй, как бы ни звучало. Тебя ведь ещё заботят вопросы веры? Или только «вопросы с софой?»       Ну а дальше всё по классике жанра: забег по тридцати этажам ада, шквал выстрелов, сцены смертей в сердце трущоб хреновой Джакарты. Спецэффекты по три цента за штуку. Брызги на стенах. В артериях торчащие щепки. Выживших — ноль целых, одна десятая от общей массы участников.       Между ними всё тоже по устоявшейся классике и дважды в неделю. Вторник, пятница по часам. Иногда — воскресенье. На личное не Хёмунда усмотрение.       Заиндевевший гравий хрустит под буксующей здесь и там бесовозкой поменьше — мальчишка сражается с ней остервенело дёргая за колёса. Наверняка запрещает Чудищу, плетущемуся чуть позади, помогать. Угловатая мелкая крошка стреляет по сторонам из-под прокручивающейся рывками резины. Слов через стекло не разобрать, но Хёмунд убеждён — так бес пытается что-то доказать и миру, и Чудищу. И себе самому — в первую очередь.       Бес снова, склонив на бок голову, с порога щурится. Чудище — два метра навскидку костей и живого мяса, отряхивает от снежинок его надетое на распашку пальто. Аккуратничает с воротником. Вежливо стаптывает с туфель налипшее комьями белое, скрежеща при том гравием, набившимся шагами в подошвы. После — остаётся послушно ожидать где-нибудь на скамье, бликуя в разноцветных витражах-стёклышках бритым затылком.       «Всегда устраиваешься ближе ко входу. Боишься воспламениться, дружище? Или Дружок? Отличная, кстати, кличка. Дружки, может?» — Хёмунд так и не научился разбирать: одно и то же это Чудище, или у семейства беса-акулы-людоеда имеется привычка нанимать на роль отважных опекунов для младшенького сплошь обладателей лысых черепов и обуви сорок огромного.       — Здравствуйте, епископ. Вы скучали по мне?       — Я не епископ, Ивар. — Поправляет он. Снова. Устало.       — Конечно скучали. — Голос, чужеродно здесь громкий и звонкий, теряется где-то под сводами потолка в золочёных развесистых люстрах. — Не скромничайте. Вам не идёт.       Фрески смотрят с немым укором:       «Танцуй под присмотром, Хёмунд.» — И у всех у них голубые глаза: у витражно-стекольчатых ангелов в окнах, у мучеников со скорбными лицами. У Богородицы, чьё спокойное лицо в смирении склонено.       «Ешь, молись… Люби? Трахайся. Всё под присмотром».       Даже у его личного беса. Даже у личного бесова Чудища — и то, голубые. И осуждающие. Или ему только так кажется?       Снова влажные колеи по пятам, щелчок запирающейся на замок двери: «Не забудь провернуть ключи на два оборота. Не забудь снова.»       Снова спёртая духота комнатки с рассохшимся швами мебельным хламом, неприятные с улицы пальцы. Тяжесть беса. Тот желчно хамит. Снова:       — Как же ты любишь меня, епископ. — Бросает в лицо на грани с презрением.       Десятью минутами позже — сжимает до проступающих желваков челюсти чтобы не звучать по-плаксивому сучкой. Звучит ей всё равно, пусть и сквозь зубы. И опять оказывается никаким не яблочным, и не сладким.       Личный бес Хёмунда ацетоново-едкий, солёный кожей от пота и естественной своей смазки. И чего-то ещё, что можно почувствовать облизав тонкое бежевое на сгибе руки. Там, где бьёт пульсом синеватая сеточка вен. Попробуйте сами и поймёте, о чем идёт речь. Еще — надушенный в шею водянистым и модным. Безликим из баночки с выдавленным на стекле крокодильчиком.       «Всё закончится очень плохо, Хёмунд. И в этом стоит признаться хотя бы себе.»       — Лучше бы ко мне приезжали автоматчики. — Хмурится Хёмунд, наблюдая как блестящий боками и всегда начисто вымытый чёрный монстр шуршит шинами, скатываясь с подъездной дорожки. Медленным ходом сворачивает в сторону перекрёстка. Кованые штырьки ограды, каждый наряжен в искристые снежные колпачки, выглядят детальками от кукольного дома на его фоне.       «Лучше бы это был отряд варваров с топорами. Где тут у вас золотые распятия и мощи? Нам только спросить.»       Снегопад к ночи всё сильней.       Дыхание клубами валит по ветру в молочную над головой пелену. Снова, совсем как этой же ночью, как каждой же ночью, загривок в мурашках и под рубашкой зябко. Ступни морозит сквозь подошвы ботинок.       От чего-то Хёмунд вечно мёрзнет последние месяцы. Даже под свитерами и одеялами. Мёрзнет и под дробью всегда недостаточно горячей в душе воды, где он может стоять часами, уткнувши лоб в кафель. Тупо и молча смотреть, подставляя кипятку розовеющие плечи, как вкручивается в хромовое кольцо слива мутно-мыльная пена. Как она пузырится, лопаясь под каплями, и уносит куда-то очень и очень далеко дневную пыль.       «Ты можешь попытаться снять с себя всю кожу скребком для посуды, Хёмунд. Можешь влить в горло хлорки вместо ополаскивателя для полости рта от блядских Колгейт, но это всё равно не поможет. То, что ты пытаешься смыть, сидит слишком глубоко. Тут только инъекции жидкости от засоров. Внутривенно. Как в Клубной мании. Помнишь? Там, кстати, веселье в пакетах доставлял Ангел-драгдиллер. Ангел закончился в Темзе. Где закончишься ты?»       Он долго топчется на ступенях, прохлопывает пальто по карманам в поисках зажигалки:       — Гигантомания на лицо.       Рот сам собой кривится в болезненной мрачной усмешке:       — Не обязательно тратить годовой бюджет ЮАР на тачку, если хочется игрушек побольше. Нанимайся водителем фуры и дело с концом. Или… — Язык кончиком едет по не им закусанной нижней. Оставляет полоску слюны. Та быстро стынет. Едва ли Хёмунд отдает себе отчёт в этом движении.       «Заглядывай посекретничать, милый. Мой.»