яблочный бес

      Банты, каждый на два узла вязанный, кажутся слишком уж аккуратными. Симметричными. Выверенными на предмет длины хвостиков и петелек при помощи инструментов из хреновой готовальни. Узлы непривычно тугие и бесят. Не поддаются пальцам, и Хёмунду приходится долго курочиться с ними под пристальным взглядом. Он уже готов наклониться чтобы помочь себе зубами, но насмешливый голос останавливает. Как раз вовремя:       — Вы это серьезно? — Мальчишка явно обладает экстрасенсорными способностями. — Оближите их ещё. — Мальчишка явно издевается над ним, бесит почище незнакомых двойных узлов.       Они пялятся друг на друга, каждый со своего места — Хёмунд сидит на неудобных раскляченных корточках перед коляской и от чего-то вдруг втягивает в плечи голову; Ивар же просто сидит.       В животе начинает ни то слипаться, ни то выкручивать, и сейчас Хёмунд вполне способен понять оленя, оцепеневшего в свете фар. В свете электрически-холодном и слепящем, режущем по глазам до белых точек-пульсаров.       «Ты ведь догадываешься, как это бывает с оленями, дружище? Визг тормозных колодок. Занос. Скрип шиповки протекторов по асфальту. Толчок капота примерно под грудь» — Воображение рисует знакомый до боли силуэт, тупомордый и чёрный. Замерший в этот самый момент на фоне остроконечных наверший церковной ограды. — «Здравствуйте, мама, здравствуйте, папа. Салют, дядюшка Сэм! Сколько лет, сколько зим? Как ваша саркома? Рад слышать, что славно. Меня, вот, переехало «хаммером». Вероятнее всего, дважды…»       Шнурки, наконец, с неохотой распускаются. Ботинки грохаются подошвами рядом с колёсами. Правый пружинит о доски и падает плашмя сразу, левый ещё несколько секунд балансирует, раскачиваясь на ребре. Заваливается тоже. Подставляет взгляду идеально целый и чистый — ни камешка между, резинистый узор, жёлтую по его краям отстрочку. Зев голенища отбрасывает язычок набок. Опустевшим он выглядит почти вульгарно.       «Да кто тебя обувал сегодня? Руки бы…» — Так и не оконченная мысль оседает внутри черепной коробки. — «А действительно, кто?»       Отвратная мысль. Тревожащая, но теперь, когда можно начать беспрепятственно рвать вниз синий бесов джинс и нательный от Кельвин Кляйн спандекс с хлопком напополам, Хёмунду делается не до неё. Над этим он поразмыслит нескольким позже. Если запомнит. «Запомнишь!» Если захочет. «Захочешь!»       Сейчас хочется не размышлений, а беса. Голого и теплокровного. Не фантомного. Не шпигующего его яблоками как ебучего рождественского гуся перед запеканием.       В «нашей чудесной духовке», разумеется.       «Знаешь, милый» — Хёмунд жмётся ртом к животу.       «Тебе пошли бы красные губы» — Мельчит по полосе-вмятине, оставшейся после резинки белья. Или после пояса джинс. Или после по хер чего.

***

      Он обнимает под твёрдые выступы таза, не давая завалиться на пол. Нескладно-худющие ноги мелкого беса тяжело назвать пригодными для подобных позиций — коленки то и дело норовят разъехаться. Его ощутимо шатает. Хёмунд морщится, когда бесовы пальцы впиваются ему в живот. И не щадят, жмут до медленно проклёвывающихся под одеждой, светлых пока ещё синяков. Свободной рукой Хёмунд до упора оттягивает правую ягододицу, кусает её, отвечая на боль болью, — бес сверху недовольно взбрыкивает — и накрывает губами бежевую сердцевину. Ласкает её. Лакает её совсем по-звериному, далеко высовывая язык. Мажет слюной. Мажет собой, втягивая плоть и щёки. Шумно и пошло чмокает, выпуская. Тянет снова. Снова по-старательному мокро зализывает. С трудом сдерживается, чтобы не начать грызть нежное, так замечательно расходящееся под языком тело.       — Мой папа убьёт тебя, если узнает. Когда узнает. Когда я… — Сверху уже знакомо хнычут, запрокинув к подвесам-светильникам голову.       — …всё ему расскажу. — Во всю шарят по брюкам, растирая натянувшуюся в паху ткань. Мальчишка неуклюже мостится, раскачивая задом из стороны в сторону, пытается вытребовать большей сцепки, и Хёмунд ему разрешает. Разрешает, как и всегда, делать с собой всё, что взбредёт в эту красивую злобную голову. Помогает, высаживая. Придерживает под живот ладонью, когда Ивар начинает опасно крениться вперёд, лишённый естественных опор.       — Как ты любишь меня, епископ. Ты ведь просто обожаешь делать это со мной. Да, мой епископ? — Бес опадает грудью.       — Ты мерзкий извращенец. Отвратительный… — Подгибает по очереди мягко-щекотные, никогда не знавшие ни ходьбы, ни после ходьбы мозолей, ступни.       От чего-то их хочется подразнить в руках чтобы бес дёрнулся, растопырил рефлекторно пальцы. Может, хихикнул. Под губами зажался. Стоит ли говорить, что Хёмунду известен и их вкус тоже? Наверное, нет. «Постельного вопроса» тут вывалено и без того порядочным слоем.       — Ты мне отвратителен, епископ. — Бес откровенно лукавит сейчас.       Бес обожает, когда ему лижут. Обращается от этого в целиковую эрогенную зону.       Они оба передушенно дышат и кожа к коже ёрзают, друг за друга хватаясь. Зажатый под предплечьем бок идёт напряжённой волной. Хёмунд ещё раз прихлюпывает о своего беса, продавливается, вскрывая на кончике стянутую мышцу. Может поклясться, что сейчас на нём сидит уже далеко не такая едкая мразь, какой Ивар был с десяток минут назад и одетым. Что сейчас он расчудесно по плечи пунцовый и блестит от шурующего по рёбрам пота. Что капает с него, несмотря на нюанс, хлеще, чем с группис на концерте любимой рок-банды.       «Кто там, кстати, популярен в нынешнем дцатом?» — Познания Хёмунда в музыке остановились приблизительно на знакомстве со Сьюзи, её банши и её же угольно-чёрными стрелками в стиле правителей Древнего Египта. И грустными понедельниками, что уже стали классикой.       И, самое главное, судя по царапающим ногтям, бес в ближайшее время собирается окончательно перепачкать ему всю рубашку.       Не так быстро. Хёмунд не позволит отделаться от себя запросто. В конце концов, он пока ещё вытер недостаточно пыли о чужую голую спину. Мальчишка издаёт очень странный ноющий звук, встречаясь лопатками с налаченным деревом — один из лучших звуков, что Хёмунду доводилось слышать.       Ивар вовсе не смущён наготой. Напротив, сверкает из под ресниц своей морозной колотой Арктикой. Наблюдает, закинув руки под затылок и редко моргая, за тем, как Хёмунд открывает кривую дверцу одного из шкафов, шелестит прозрачной слюдой, разрывая фабричную спайку. Сражается с упаковкой защиты для них. Это не просто — его колотит. Сражается с защитой на крышке-закрутке. Колпачок упрямо прокручивается, скрежеща ребристым краем о стенки.       — Я всё ещё снюсь тебе, епископ? — Спрашивает Ивар вдруг, прихрипывая и широко улыбаясь. Сладко потягивается, хрустя позвонками. Выгоняет из суставчиков застоявшуюся соль. Едва не мурлычет, запуская быстрее по жилам красную кровь, и Хёмунд застывает на полужесте. Хёмунд стискивает бутылёк до побелевших костяшек.       Пластик трещит в кулаке, под напором проминается. Кажется, вот-вот лопнет, растечётся слизистым пятном по полу, по брюкам.       — С чего ты взял, что снишься мне? — Он замолкает, переворачивая к верху дном все воспоминания, прокручивает каждую из встреч, каждый из разговоров с его личным бесом: «Нет, этого точно не может быть!»       — Я никогда не говорил тебе такого. — Голос скачет, в голову лезут еженощные с сахаром пытки.       Бес дует губы:       — Мой бедный Хёмунд. — Он рад, что угадал, и делается крайне игрив. И любопытен до крайности:       — Всё настолько плохо? Позволь спросить. — Ивар привстаёт на локтях и сам тащит полы, выдёргивая пуговицы из петель. Тащит из пряжки хвост ремня, тащит собачку, тащит вниз пояс брюк. Тащит и самого Хёмунда, хватаясь за рукава, едва не вышибая сдавшийся пузырёк. Опрокидывает на себя сверху.       — Я прихожу к тебе с вилами? Глаза мои цвета солнца, а чешуя черна? Расскажи мне, епископ. Расскажи мне. — Шепчет, вжимаясь в губы губами:       — А рога? У меня есть рога, мой епископ? — Дерёт резинку трусов, помогая приспустить их ниже. И выдыхает в кусающийся мятно-конфетный поцелуй, когда Хёмунд вгоняет в него насиликоненные лубрикантом пальцы. Средний и указательный, третий — большой, прижимает к промежности, гладит особенно чувствительное у беса местечко сразу под яйцами. Бес обожает слюну и на нём.       — Расскажи мне всё. Расскажи! — Мальчишка стонет, цепляясь. Скребёт рукой по спине под рубашкой. Даже не пытается контролировать громкость, когда Хёмунд нащупывает внутри него выступ железы, ласкает на подушечках комок нервных окончаний. Сам берёт под колено, гнёт правую ногу выше к ключице, стараясь стать ещё удобней.       Вторую костлявую спичку Хёмунд закидывает на плечо: «Ничего страшного, милый. Такая акробатика тебе по силам.»       — Нет, Ивар, у тебя нет рогов. — Зачем-то отвечает ему Хёмунд. — Ты кормишь меня яблоками.       Потом за откровенность эту он будет сжирать себя живьём и без соусов. Без гарниров, жиров и клетчатки. Без вилок.       — Серьёзно? Тебе снятся кошмары с фруктовой нарезкой?       Хёмунд вытягивает пальцы, притирается членом, раскрывая растянутые края, вдавливается в скользско-розовую бесову внутренность пока сам бес всё не может никак уняться:       — Яблоки? Почему не груши? Или не персики? Персики были бы намного логич… — и захлёбывается воздухом. Захлёбывается и наверняка очень ценным замечанием про кормежку с рук персиком — теперь не щадить настал черёд Хёмунда.       — Это не кошмары. — Он вминает тело своего мучителя в скрипучие доски.       — Нет, Ивар, совсем не кошмары. — Пытается заткнуть рот своего мучителя ртом собственным, жадным, но тот всё равно хрипит сквозь поцелуй и жестокость:       — Ты мне врёшь, епископ. Ты всё врёшь. Давай же! Ну!       Бес хватко-липкий, словно смоляной человечек. Непривычно сегодня громкий:       — Ещё, мой епископ! Соври мне ещё…       Горячий весь и везде, как блядское адище. Восхитительно узкий. Восхитительно внутри гладкий. Восхитительно пахнущий сам собой и чуть водянистым с листвой и цитрусом унисексом. Хёмунд погружается лицом в эту телесную лимоновость, в гибкую его шею и напропалую врёт:       — Это не кошмары… — Целует, слизывая с кожи солёные капли, слизывая горький отзвук парфюма. Кусает. Врёт снова и снова целует, кусает:       — Не кошмары. Я не боюсь их! Я не боюсь тебя! Я… — Ищет губы, когда бес размахивается и отвешивает ему пощёчину. Принимается тут же зацеловывать разливающуюся по щеке красноту. Ухмыляется хищно зубами в щетину, пока Хёмунд пытается найтись с ответом:       — Я ненавижу тебя.       На это Ивар смеётся в саднящий отпечаток:       — Да, мой епископ! Ненавидь меня сильнее! — Пытается выцарапать позвонки, легкие, сердце Хёмунда через спину. — Ты можешь, блядь, ненавидеть меня сильнее?       «Могу.»       Вскоре бес, неловкий и высаженный к нему на колени, теряет страсть к разговорам и в потолок тонко хнычет. Мнёт в кулаках ворот. Таким он прекрасен.

***

      Это странно, но бес, совершенно не стесняющийся самых рискованных ракурсов во время, после стремится спрятать себя всеми доступными способами. Теперь он лежит свернувшись тесным кошачьим клубком, закрывшись от Хёмунда полами его же одеяния. Подставляет под дыхание замшево-нежный висок и спину. Всё ещё непросохшую до конца, покрытую серыми клочьями пыли. Стёртую на одной из лопаток до красноты.       «Ранимость» — Хёмунд бы поместил фотографию этой спины, светло-контрастной на фоне чёрноты ткани, в толковые словари. Не исключено, что и в собственный бумажник рядом с аккуратненьким пластиком Мастеркарда. — «Наверное, как-то так она и выглядит.»       Он старается даже не думать слишком громко, боясь спугнуть редкое для мальчишки состояние расслабленного спокойствия, беззащитной почтичеловекоподобности. Было отлично и тянет ластиться: потереться носом о тёплую бархатность, легонько прикоснуться губами к короткому срезу волоса над ушным хрящиком. Обнять. Целоваться, долго гладя языками друг друга. Совсем как в семнадцать после победы в чемпионате по соккеру среди школ. «Как тебя звали?»       Память услужливо подпихивает нужное имя:       «Ты звалась Кэтрин. Кошечка Кэт» — ту миловидную, с цветными помпонами и лицом-сердечком, чирлидершу действительно звали именно так.       В день матча Китти-Кэт, славящаяся своими необычайно широкими поперечными и продольными, не удержалась на вершине пирамиды и рухнула на газон. Как была, с улыбкой и высоко задранной левой. Обошлось, к счастью, малым. На вечеринке в честь взятого кубка она была в пьянющих слезах и берегущем ногу коленном ортезе. Такая грустная и уязвимая… Чуть позже была она и на заднем сиденье старенького Субару универсал, грязно-серого и задастого подстать самой Китти. Уродливого как смертный грех. Ключи от него Хёмунду пришлось выпрашивать у родителей почти на коленях. Потом он три месяца стриг газон и корячился со шлангом в качестве платы, но оно того стоило.       Кэт вытирала воспалённые от соли щёки о его шею, размазывая по вороту потёки дешёвенькой туши, опадающей с ресниц чёрными крошками. Просила быть осторожней с коленом. Булькала, выдыхая через заложенный нос, когда он прижимался поцелуями к её стёсанным о землю ладошкам. К тому времени на них уже начали появляться следы заживления.       Слово «ранимость» высветилось в голове в первый раз. Слово «ранимость» возбуждало больше, чем синтетическое белое кружево на аккуратной груди Китти-Кэт. Позже выяснилось, что ни кружево, ни грудь, пусть и самая во всём мире упругая и цветом молочная, возбуждать его и не могли.       Мальчишка тяжело вздыхает и раскрывает глаза, всаживает в него хмурый из-под бровей взгляд. Закладывает жесткий уголок уже начавшей проявляться морщины. Требовательной. «Ты сделаешь всё, что я захочу» морщины. «Ты будешь плясать под мою дудку пока не лопнут коленные чашечки» морщины. «А если я посчитаю нужным, ты засунешь свою ладонь в вафельницу и продержишь там до поджаристого хруста» морщины.       — Делайте, что хотели и собирайте меня. Я обещал быть дома к семи.       Тело опережает разум и Хёмунд дёргается. Дёргается и ненавидит себя за это.       — Ничего я не хотел. — Огрызается он, слишком злобно пожалуй, в очередной раз вываливая на обозрение ярких ледышек свою уязвлённость.       — Хотели. Вы всегда так делаете. — Мальчишка вновь с предельно мрачным видом гонит воздух из лёгких. — Почти шесть. Меня ждут к ужину. Я не хочу расстраивать родителей.       И пытается отпихнуть его подальше. Грубо. Пренебрежительно сбрасывает на пол и мятую ткань. Хёмунда на это распирает желанием возвратить паршивцу недавнюю пощёчину.       «Всегда относишься ко мне пренебрежительно. Всегда!» — Висок уже вовсе и не манит, а рука сжимается кулаком: «Неблагодарная сучка.»       Губы кривит: «Да кому ты, на хрен, упадёшь такой кроме меня?»       Не к месту вспоминаются банты, злость масляным нагаром расползается по грудной клетке.       «Никому ты больше не будешь нужен!» — Почти шипит вслух Хёмунд. — «Никому больше!! Никому!»       «Никому-никому-никому…» — Звучит мантрой, пока он наскоро приводит в порядок сперва себя, позже — тащит мальчишку охапкой к коляске.       «Никому…» — Плюхает им о дерматиновую сидушку. И не замечает, как Ивар болезненно морщится, как скрипят тонкие спицы колёс его бесовозки.       «Никому! Только мне.»

***

      Десяти минут вполне хватает чтобы соблюсти церемонию сборов. Хёмунд успевает стереть все серые клочья и затолкать тело беса обратно в одежду — Ивар вкладывает свои длинные руки в его, послушно гнётся на стороны, чтобы позволить пройтись влажной салфеткой по ногам, по спине. Молчит, когда холодная пропитка касается обтянутых бежевым выступов позвоночника, щиплет ссадины. Лишь дует ноздри, втягивая смесь из синтетической ромашки и душного воздуха. Исподлобья следит за движениями, углубляя складку между бровей. Слишком раннюю, делающую лицо не по возрасту серьёзным и злым.       «Человек с таким цветом глаз не имеет права бояться холода» — Хёмунд устраивает на колене чужую ступню, перед тем, как раскатать по ней свёрток носка. — «Не имеет права бояться боли».       Кожа под ладонями прохладная словно рептильная шкурка, уходит подтоном в лёгкую синеву. Хёмунду известно, что так происходит из-за проблем с кровотоком.       Из-за тех же проблем бес вероятнее всего не станет мужчиной:       «Так часто бывает. Длинный диагноз. Вряд ли вы слышали о таком…»       Губы вновь сушит, Хёмунд вновь принимается их зализывать. Что-то не так, и пока он не может понять что именно. Чего-то не хватает для полного завершения цикла. Нервозный, он спрашивает, заправляя логотипчики Найка под штанины:       — Когда ты снова придёшь? — И осознаёт, что в первый раз просит об этом сам.       — Ты ведь придёшь? На Рождество… — Запинается. Сглатывает — язык будто приклеило к нёбу, так сложно он ворочается словами внутри.       Руки тянутся к белому льну — планка давит кадык и с каждым сказанным словом становится всё тесней и тесней. Превращается в стальной жмущий обруч. В удавку. В чешуйчатую чёрную тушу, что ломает хребет перед тем, как сожрать.       — На Рождество будет красивая служба. — Хрипло почти уговаривает. Теперь сушит и горло.