Интервью со злодеем

      В комнате для допросов, специально оборудованной для допросов самых опасных преступников, царила атмосфера мрачной напряженности. Молодой капитан израильской полиции Авнер Лесс, сидя за столом, перебирал бумаги с характеристикой обвиняемого, докуривая сигарету. Генеральный прокурор поручил молодому полицейскому допрашивать Эйхмана, чтобы подготовить судебный процесс. Отец Авнера был ветераном Первой мировой войны, награжденный железным крестом 1 степени, был отправлен в газовую камеру Освенцима. Авнер пытался шутить, что это была привилегия от Рейха быть убитым одним из последних.       Авнер напряженно ждал встречи с преступником.       4 октября 1943 года.       Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в своей речи в Познани дал команду на окончательное решение еврейского вопроса. И для этой машины для убийств нужен был аппарат. Отдающих приказы и подчиняющихся им, организаторов и ревностных исполнителей, убийц и тех, кто заметает следы. Самыми жестокими, исполнительными и пунктуальными были эсэсовцы. Себя они считали элитой национал-социализма. Один из этого « Черного ордена» — Адольф Эйхман, руководитель «еврейского отдела» в аппарате РЗХА, Главного управления безопасности рейха. К тому времени немцы уже научились бояться всевластия этого учреждения, известного сначала просто как тайная государственная полиция, гестапо. Авнеру было безумно интересно понять, что за человек Адольф Эйхман, как он решился на такое, какие обстоятельства его сформировали.       Наконец тишину комнаты прервала открывающаяся дверь и в сопровождении двух вооруженных конвоиров и полковника Хофштеттера в комнату для допросов вошел Адольф Эйхман, глаза которого были завязаны плотной черной повязкой с ватным подкладом для большей надежности. Эйхман передвигался в позе наклона вперед, руки его были подняты вверх за спиной для того, чтобы он был максимально ослаблен. Позади Эйхмана шел кинолог с собакой, которая реагировала только на запах преступника. Эйхмана усадили за стол, сковав дополнительно ноги наручниками и только после данной манипуляции сняли маску. Эйхман открыл глаза и был ослеплен ярким светом ламп, что дополнительно добавляло ему дезориентации. Не дожидаясь, пока преступник придет в себя полковник произнес:       — Вы меня, наверное, узнали? Я полковник Хофштеттер из уголовной полиции.       — Так точно!       — Господин Эйхман, мне сообщили, что вы готовы — и даже заинтересованы — изложить свою версию: о вашей роли в так называемом Третьем рейхе. Это верно?       — Да, это верно.       — Вам понятно, что о каком-либо принуждении вас к даче показаний не может быть и речи?       — Так точно!       — Что ж, капитан Лесс останется здесь с вами, чтобы заняться вашими показаниями сегодня же, прямо сейчас. Очевидно, вам понадобятся какие-то документы. Капитан Лесс составить список таких документов, и мы попытаемся по возможности предоставить их в ваше распоряжение. Вот, собственно, и все! — завершил свой монолог полковник и поспешил удалиться в соседнюю комнату для наблюдения за ходом допроса, оставляя Эйхмана наедине с капитаном Лессом.       — Я думаю, Вы могли бы начать с биографии, — тихо и неуверенно, едва скрывая собственную взволнованность произнес капитан, нажимая на кнопку диктофона.       — Я родился 19 марта 1906 года, в Золингене, в Рейнской области. Мой отец служил бухгалтером в «Электрической трамвайной компании», так примерно называлось предприятие. В 1913 году отца перевели в город Линц на Дунае, в тамошнюю «Электрическую трамвайную компанию», кажется, в связи с кредитом, предоставленным концерном АЭГ этой австрийской фирме. И там отец работал до 1924 г. коммерческим директором. Отец перевез семью в Австрию в 1914 году, значит, с этого года я жил с моими родителями, братьями и сестрами в Линце на Дунае, в Верхней Австрии.       — Как звали вашего отца? — взгляд капитана выражал большой интерес. Он пытался разговорить Эйхмана.       — Моего отца звали Адольф Карл Эйхман. Моя мать — Мария Эйхман, урожденная Шефферлинг.       — Сколько у вас братьев и сестер? — капитан начинал издалека, чтобы раскрыть для себя природу поступков заключенного.       — Мой отец дважды вступал в брак. Моя мать умерла в 1916 году. В этом браке родилось пятеро детей. Следующий после меня был Эмиль, двумя годами моложе меня, — Эйхман был спокоен, а лицо его не выражало никаких эмоций. Казалось, он смирился с мыслью о собственной обреченности на позорную смерть.       — Ваш брат родился в 1908?       — Наверное, да, господин капитан, а следующий, Гельмут, был на три года моложе меня. Он погиб в Сталинграде во время войны. Следующей была сестра, Ирмгард, она, я думаю, на четыре года моложе меня или на пять. Прошло уже восемнадцать лет, как я виделся с ними. Следующий брат, наш младший в этом браке, был Отто. Частые роды привели к ранней смерти матери. В 1916 году отец женился во второй раз на очень строгой, религиозной женщине протестантской веры.       — А вы принадлежите к какой-либо церкви?       — Моя мама была верующей еврейкой, потому настояла, чтобы мне сделали обрезание, и приучала меня к еврейской традиции. После смерти матери отец женился на женщине евангелистской веры, и до 1937 года я принадлежал к этой церкви. В дальнейшем, за пятнадцать лет, прошедших после 1945 года, обретя новый опыт, я внутренне вернулся к церкви, но официально в нее не вступил, потому что стеснялся. Главным образом из-за отца, который был очень религиозным человеком; несколько десятков лет он был общественным пресвитером евангелической церковной общины в Линце. Он умер недавно, второго февраля этого года.       — Вы считаете себя евреем? — решил уточнить капитан.       — Моя мать была еврейкой и исповедовала иудаизм. Я же принадлежал к евангелистской церкви, потому, с точки зрения Галахи, евреем я не являюсь, — заключил Эйхман. Капитану казалось, что таким образом преступник пытался оправдать свои зверства.       — Вы состояли в Обществе христианской молодежи? — Лесс продолжал давить на тему религии, пытаясь понять природу поведения Эйхмана.       — Когда отец женился во второй раз, вся семья отправлялась по воскресеньям к девяти часам в церковь, и после церкви или после обеда мы шли в Общество христианской молодежи. Только потом, когда там руководство воспитанием молодежи стало меняться и с новыми людьми добрых отношений уже не было, я перешел в «Юные туристы», в группу «Гриф». Они входили в Молодежный союз. Я еще состоял там, когда мне было уже восемнадцать лет.       — В какой школе вы учились?       — Я окончил начальную школу до четвертого класса в Линце. Потом поступил в Федеральное реальное училище и учился там также до четвертого класса, — Эйхман хотел почесать затылок, но наручники мешали дотянуться до макушки, потому, вспоминая факты из своей юности, Адольф вертел головой из стороны в сторону. Молодой капитан Лесс внезапно замолчал, услышав примечательно название, но никак не мог вспомнить от волнения, чем этот факт примечателен. Пытаясь скрыть волнение перед обвиняемым, Авнер вернулся к записям, как внезапно вспомнил, что в этом же училище на пару лет младше учился Адольф Гитлер. Авнера охватил холодный пот.       — После того, как вы в пятнадцать лет окончили школу в 1921 году вас призывали на годичную службу в армию? — пытаясь успокоить собственные расшалившиеся нервы, продолжил с нейтральной темы молодой капитан.       — Нет, в наше время этого уже не было. Я поступил тогда в государственное Высшее федеральное училище электротехники, машиностроения и строительства. Это тоже в Линце. Я там проучился четыре семестра, — Эйхман постепенно погружался в воспоминания о давно утерянной спокойной жизни.       — Вы потом работали по специальности?       — Да. К тому времени мой отец ушел на пенсию досрочно, потому что открыл собственное дело и сначала основал в Зальцбурге горнопромышленную компанию, в которой у него был пятидесяти процент акций. Шахта была между Зальцбургом и границей. Но производство заглохло в самом начале. Еще он вошел в долю предприятия по строительству мельниц, это на реке Инн, в Верхней Австрии. Он потом не раз жалел об этом, потому что влетел как раз в экономический кризис в Австрии, и дело не только не шло, но и сбережения отца и сбережения моей второй матери тоже пошли в это предприятие и обратились в прах.       — Сколько времени вы отработали на производстве? — Авнер сокращал паузы между репликами, пытаясь раскачать эмоциональное состояние заключенного.       — Месяца три, наверное, не дольше. Затем меня определили в «Верхнеавстрийскую электрическую компанию» в качестве волонтера, как это тогда называлось. Я мог опять пойти учиться, мог — добровольцем в армию на один год, как это тогда называли. Поскольку учился я неважно, то отец устроил меня разъездным уполномоченным по Верхней Австрии в компанию «Вакуум Ойл».       — Сколько лет вам тогда было? — уточнил капитан Лесс.       — Сейчас, я должен вспомнить… Я был очень молод.       — Да-да, конечно, господин Эйхман, хотите сигарету? — капитан Лесс закурил и предложил Эйхману, пытаясь расположить его. Обвиняемый удивлен подобным жестом, но отсутствие сигарет в плену в Аргентине и в камере заключения склонило Эйхмана к согласию.       — Если позволите! В 1928 году, мне было двадцать два года. Я приехал в Вену, пришел в управление «Вакуум ойл», и меня послали к некоему господину Попперу, который мне сообщил, что генеральный директор Вайс велел меня принять, хотя я слишком молод. Наверное, он получил указания от своего высокого начальства. Я явился снова в контору в Линце и потратил следующие дни на то, чтобы усвоить все эти названия, марки продуктов — бензин «сфинкс», керосин, разные сорта машинного масла… Сначала меня послали работать по городу, а через неделю или, может быть, через две недели такого обучения мне поручили обслуживать самостоятельно половину Верхней Австрии, — Эйхман с жадностью глубоко затягивался, потому говорил медленно и расслабленно.       — Вы жили у своих родителей? — Авнер продолжал курить и, убирая сигарету, выпустил дым. В комнате была невероятная духота, потому капитан Лесс снял пиджак и засучил рукава рубашки, а обвиняемый, несмотря на легкую тюремную робу, обливался потом. Конвоир резко поморщился от удушающего запаха сигарет и пота, а капитан и заключенный были сфокусированы друг на друга.       — Я жил дома, так точно, но приезжал домой только на субботу и воскресенье или иногда, если было по пути, среди недели. Я занимался главным образом установкой бензонасосов в своем районе. Одновременно в мои обязанности входило обеспечение поставок керосина, потому что эти места были слабо электрифицированы. Заниматься керосином было интереснее, это было что-то солидное, а не из области моды. Так я проработал до 1933 году, и тогда меня перевели в Зальцбург. Этот перевод меня не устраивал. И я ничего о нем не знал заранее. Я приехал в Зальцбург, получил там самые далекие участки вокруг города и сначала радовался, потому что была зима, горы вокруг, все заснежено. Но потом, перед началом сезона, суета, полно приезжих… Меня пугало, что работы так много. Она меня уже не радовала, мне уже не хотелось продавать, ездить. Я, конечно, выполнял свои обязанности, а тут после Троицы директор Блум говорит мне: «Персонал надо сокращать». А я единственный холостой из разъездных представителей, поэтому они решили меня уволить. Вы не подумайте, капитан, я был ужасно рад этому факту, но вот мои родители были расстроены. Хотя я получил расчет за пять месяцев.       — И что же произошло далее? — капитан Лесс сложил губы в односторонней улыбке, выражающей презрение к допрашиваемому. Его удивляло несоответствие образа и действительности. Вернувшись к родителям, я раздумывал, чем бы теперь заняться. Предприятия моего отца не были успешны; он потерял всё и теперь искал себе место генерального представителя в Верхней и Нижней Австрии. У него еще оставались связи, образовавшиеся за 24 года работы в электрических концернах. Сначала он получил представительство от «Филипса» — радиолампы, потом от аккумуляторного завода «Варта». А я не хотел разъезжать с радиолампами и батарейками. Мне казалось, что вот я сам начну торговлю смазочными маслами. Буду представлять марку какого-нибудь аутсайдера, фирму, не входящую в картель. У меня ведь была клиентура, особенно в Верхней Австрии. Я сразу же встретился с затруднениями; теперь уже не помню, финансовыми, или что-то не получалось с местом — во всяком случае, помню, как отправился к своему первому клиенту и внезапно прервал поездку. Я подумал: я же германский подданный! Так поеду в Германию и попытаюсь там устроиться в «Вакуум ойл».       — Что привело вас к этому решению? — Авнер смотрел записи, проверяя список вопросов, которые необходимо было задать Эйхману.       — Я был довольно молодым человеком и привык, что мною руководят, по крайней мере, в делах направляют меня. И вот получалось, что я пал духом. И еще были какие-то трудности; так или иначе, я решил все оставить и сказал родителям, что поеду в Германию. Германия такая большая, и там, конечно, есть еще работа, может быть даже в торговле маслами. Ведь в это время в Австрии была сильная безработица, — Эйхман опустил голову, погружаясь в собственные ощущения от прошлого, не замечая как Авнер едва слышно усмехнулся его речи. Капитан Лесс был прекрасно осведомлен, что в Германии как и во всем мире царил страшный кризис, и, несмотря на все обещания Гитлера, в стране было более 6 млн. безработных.       — Понимаете, еще во время учебы в школе у нас были разные группы — безобидные, конечно: националисты, социалисты, монархисты. Ну, как это молодые люди подхватывают, революционный дух и тому подобное, ничего такого не имея при этом в виду. Можно было вступить в такую группу только потому, что школьный друг был монархист или националист. Дома ведь о политике никогда не говорилось. Моего отца совершенно не интересовала политика. У меня в Линце много лет был друг, его звали Фридрих фон Шмидт, его отец был генерал-лейтенантом. Я не был с ним знаком, потому что он умер до того, как я подружился с его сыном. Их семья страшно гордилась отцом, потому что он из рядовых дослужился при кайзере Франце-Иосифе до генерала; он, наверное, был очень храбрым, настоящий солдат, очень достойный человек. Во всяком случае, это была очень приличная семья. Мать моего друга была прямо как графиня. После того как их мир в 1919 году рухнул, эта семья жила своими прежними представлениями. Поддерживала у себя такой «климат». С точки зрения этикета у них как бы ничего не изменилось. Только мой друг Фридрих фон Шмидт выпадал иногда из этой роли, вел себя развязно. А у него были связи с фронтовиками Первой мировой войны, он ведь жил в этой военной среде. И однажды он запросто вовлек меня в «Молодежный союз фронтовиков», так это называлось — молодежное отделение Германско-австрийского объединения фронтовиков, и я туда записался. Их девиз гласил: «Общественная польза важнее личной». Это была единственная организация, которая тогда наряду с республиканским «шуцбундом» социал-демократической партии Австрии осмеливалась выходить на улицы, маршировать — очень редко, конечно. Наверное, их поддерживало тогдашнее правительство. Большинство их членов были настроены монархически. И только очень малая часть в то время была настроена националистически… О национал-социализме еще и речи не было.       — И чем же вы занимались в этом обществе?       — Мы, молодые люди, ездили иногда на трамвае в Кляйн-Мюнхен, пригород Линца. Там были стенды стрелкового общества, и там мне впервые вручили карабин для стрельбы в цель, я это точно помню. Началось это с «Объединения фронтовиков», очевидно, в двадцать восьмом и девятом годах. Где-то в 1931 году уже возникли противоречия между националистами и монархистами. В то время по улицам маршировали уже СА. И СС в Линце старались вербовать себе людей из объединения фронтовиков, потому что нам разрешалось, и правительство это терпело, заниматься стрелковой подготовкой; для СС в то время это было совсем небезразлично. В один прекрасный день в погребке — такая, знаете, большая пивная на баварский манер, с мартовским пивом, было собрание НСДАП, как они себя называли. Выступал тогдашний гауляйтер Боллек. Я в очередной раз выпивал от безделья. И ко мне подошел некий Кальтенбруннер, Эрнст. Мы немного знали друг друга, его отец был адвокатом в Линце, и они с моим отцом общались по делам уже лет двадцать. Так вот, Эрнст Кальтенбруннер категорически потребовал: «Ты поступаешь к нам!» Так уж это получилось, бесцеремонно как-то… Я сказал тогда: «Ну ладно». Так я и попал в СС… — Авнер обомлел от этого заявления. Ему стало дурно от чудовищной банальности зла. Он резко захотел прервать допрос.       — Господин Эйхман, желаете ли прервать допрос?       — Что, так быстро? Пожалуй, капитан, можем прервать допрос, — Эйхман выглядел расстроенным, а капитан Лесс поспешил удалиться.