«Награда для Вождя Пролитариата».

Восемь лет спустя. 14. 06. 2059 год. Москва, в своём лёгком, летнем, утреннем зное, была прекрасна. Старые могучие деревья в парках уже полностью озеленились, и солнце играло в многочисленных зелёных листиках своими тонкими жёлто-белыми лучами. Практически невидимая жёлтая дымка стелилась над лесами, озерами, реками и искусственными водоёмами. Аккуратно и бережно подстриженные газоны не намеренно радовали глаз, создавая у прохожих ещё лучшее впечатление об этом городе. Стены древнего Кремля, выстроенные из красного кирпича, казались ещё более яркими и могучими в свете яркого солнца, а звезды на кремлёвских башнях переливались всеми возможными цветами. Пускай на улице уже с самого утра действительно было достаточно жарко, от всех многочисленных деревьев, рек и фонтанов тянуло приятной свежестью, из-за чего прогулка была не утомительной, но напротив, лёгкой и беззаботной. Где-то далеко был слышен крик чаек, где-то — долгий, протяжный гудок поездов, где-то — звонкий смех детей или шумные, радостные, шуточные споры взрослых. Становилось ясно, что сегодня был выходной день, потому и без того радостные лица людей казались ещё более радостей и спокойней. Прогуляться в полном одиночестве где - нибудь в тихом парке было довольно проблематично : дети то и дело наровили броситься под ноги. Очевидно, что это они делали не нарочно, с нерассчитанного бега, ведь всё их маленькое живое существо дышало свободой, счастьем и желанием жить, создавать что-то прекрасное и радоваться жизни. По длинной улице зелёного сквера лёгкой, медленной походкой прогуливался молодой человек. На вид ему можно было дать двадцать восемь лет. Он был красив собой, среднего роста, с тонкими правильными чертами аккуратного лица. Его волосы — русые, с медно-рыжим отливом — милыми кудрямм вились по всей его небольшой голове, непослушно спадая и на затылок, и на виски, и на лоб. Глаза его — серо-голубые, хитро-прищуренные от яркого солнца — светились интересом к окружающему, самостоятельностью и той юной наглостью, свойственной, пожалуй, всем молодым людям, особенно, мужчинам. Однако внимательный человек подметил бы некую затаённую усталость в глубине его глаз, спрятанную за беззаботным весельем и желанием быть и наслаждаться жизнью. Кожа у него была болезненно - бледной. Видно было, что юноша относится к тому типу людей, которые терпеть не могут находиться на солнце или загорать, поэтому стараются найти любое место, где была бы тень. Однако лицо его всё-равно оставалось красивым и привлекательным, даже несмотря на эту самую бледность. Общую картину дополняли маленькие веснушки у его тонкого, острого носа, у его глаз, на слегка виднеющихся скулах, у тонких, тоже довольно бледных губах, на висках, словом, везде, где только можно было. Но и это многочисленное количество веснушек не портило вид его лица. Напротив. Так он казался не только красивым и привлекательным, но и абсолютно очаровательным. Одет он был в белую рубашку и чёрный, обтягивающий его довольно худую фигуру, костюм. Это слегка не шло к общей картине выходного дня, и создавалось впечатление, будто этот самый юноша идёт на деловую встречу, но никак не прогуливается беззаботно по прохладному зелёному парку. Юноша вышел из зелёной тени сквера и, оглядевшись по сторонам, ещё сильнее прищурив глаза, вышел на шумную площадь. Тени на ней не было совсем, и только шумные фонтаны спасали от утренней жары. Возле них толпились люди, а некоторые даже не стеснялись, сняв обувь, стоять в воде под сильным потоком. Молодой человек поднял голову, посмотрел на красные знамёна, пожал плечами и пошёл к одному из фонтанов, параллельно развязывая и снимая серый галстук. Подойдя к самому большому и центральному фонтану, юноша стал лениво осматриваться по сторонам. — Молодой человек, я прошу прощение, но не могли бы вы мне помочь? — раздался за его спиной мужской голос. Он обернулся. За его спиной стоял высокий мужчина лет тридцати. Одет он был в лёгкую синюю кофту и такие же синие штаны и чёрные ботинки. На голове у него была синяя кепка, чем-то напоминающая фуражку. — Да, в чём дело? — Не могли бы вы показать мне путь до Метрополя? — Какие у вас, однако, предпочтения... Хорошо, пойдёмте. Вас вести длинной дорогой через дворы или быстрой, на метро? — Думаю, лучше длинной. Оба молодых человека спокойным шагом ушли с площади, стараясь поскорее спрятаться в тень. Шли они молча, ведь, по идее, только встретились и ничего не знали друг о друге. Зойдя в один из дворов, мужчины огляделись по сторонам и подошли к шестому подъезду. Мужчина в синей кофте ключами открыл дверь, обернулся на своего спутника и, бросив быстрое :,, Заходи", — посторонился, давая тому пройти. Они оба скрылись в прохладной темноте подъезда. Как только мужчины зашли в нужную квартиру на пятом этаже, сразу же раздались детские крики. Казалось, что у детей завёлся спор, и они, услышав в коридоре шум открывающейся двери, побежали к отцу, который, как они поняли, вернулся домой. Первой в коридор выбежала девочка девяти лет, одетая в лёгкое, длинное, белое платьеце. Её волосы, ещё с раннего утра заплетённые в красивую косу, уже были распущены и длинными, волнистыми, русыми прядями спадали на маленькие плечики. Сразу за ней выбежал мальчик, который был где-то на год младше девочки. Он был белокурый, с большими голубыми глазами и, по всей видимости, раздосадованный на что-то. — Я говорила, что на крышу нельзя сажать пассажиров, — кричала по-английски девочка, — вот подбирай! — А я говорил, что нужно было больше шкатулку взять! Но ты не послушала и всё сделала, как всегда, так, как хочется только тебе! Сама подбирай! — Большую шкатулку брать нельзя : мама запретила! Если ты её возьмёшь, я всё ей расскажу! Мне можно, потому что меня оставили за старшую! Папа! — резко обратилась девочка к отцу, всё ещё стоявшему в коридоре и не обращая никакого внимания на неизвестного человека рядом. — Скажи ему, что он не прав! — Папа, не слушай её! — возмущался следом мальчик. — Она делает то, что хочет, а потом ещё и обижается на то, в чем вины других нет! — Но я же была права?! — обратилась девочка к брату. — И вообще, я уже пионерка, а ты — нет, поэтому ты должен меня слушать! — Да ты даже вожатой в «Орлёнке» ни разу не была! Ты даже галстук завязать нормально не можешь! И вообще, настоящий пионер должен.. — Я тебя не слушаю, я тебя не слушаю! — закричала девочка. — Аня, — обратился отец к девочке, беря ту на руки, — я думаю, не правы вы оба. Ты не права в том, что не всегда нужно делать то, что хочется тебе и что ты считаешь нужным, но и выслушивать мнение других. А ты, Серёжа, — обратился он к младшему сыну, — не прав в прочности своей идеи. Вместо того, чтобы ссорится, лучше вместе решите проблему. Так ведь будет гораздо лучше. Верно? Дети виновато замолчали и опустили глаза. Отец отпустил дочку и легко подтолкнул её к мальчику. — Извини, — тихо сказала Аня, протягивая тому руку. — И ты меня — тоже, — также тихо ответил мальчик, пожимая протянутую ему руку. — А где, кстати, мама? — спросил отец, глядя на своих чад. — Она в магазин пошла, — быстро ответила девочка, подбирая с пола мягкие игрушки, — сказала, что скоро вернётся. — Ну, хорошо. Идите, играйте. Дети убежали в свою комнату. — А чего она у тебя по-английски некоторые фразы говорит? — спросил Володька главу семейства. Его так звали практически все до сих пор, даже несмотря на то, что такое детское, уменьшительно-ласкательное обращение не совсем шло к его уже не детским годам. — Мы её в школу с английским уклоном отдали. Да и Соня у меня (так, видимо, звали его жену) раньше часто в командировки ездила, поэтому прекрасно этим языком владеет. А что? Плохо по - твоему? — Да нет, — улыбнулся Володька, — напротив. — Ты отдохнешь с дороги или как? — Я бы с радостью, только мне отдыхать некогда. Давай сейчас. Они зашли в просторную, светлую комнату и, закрыв дверь, сели на диван. — Ты есть что будешь? — Да не, я уже по пути наелся. В дороге делать нечего, вот и либо ел, либо спал. — Правильно ты делал, Володь. Я так-то вообще не умею. — Много чего ты ещё не умеешь, Лёш, — ответил Володька, потягиваясь. — Ну, ладно тебе, не задирайся. — Прости, я слишком привык к этому. — Любишь показать себя? Людям твоей профессии надо наоборот быть скрытными, а ты всегда себя на показ. Так и до провала недалеко... — Это вполне хорошая техника, Лёш. У меня ещё отец так работал. Зря ты не хочешь попробовать. — Я — не ты. — Ну это логично, — улыбнулся Володька. — Я в том плане, что в органах, в которых ты работаешь, не работаю я, поэтому окончательно понять тебя я не могу. — Чего ты, кстати, к нам не хочешь? — Я не выдержу, — усмехнулся Алексей, — мне хватает и того, кем я являюсь сейчас. — Её бросать не хочешь? — Володька кивнул головой на небольшую фотографию красивой женщины. — Как я её брошу, ты сам посуди? Ей и так тяжело от того, что я связным работаю, а тут я и вовсе уйду. Нет, я так не могу... Да и как я детей оставлю? — Она меня просто не любит, — лениво ухмыльнулся Володька. — Да нет, не в этом дело. Она тебя, скорее, боится. Вернее, даже не столько тебя, сколько той опасности, которую ты можешь — вольно или невольно — принести ей и её детям. — И тебе, — хмуро закончил Володька. — Я больше всего за неё переживаю. — Ты любишь её, — поднял голову Володька, — я понял тебя, Алёш. — У тебя нет детей, тебе этого не понять. — А вообще, я твоим детям завидую белой завистью. Они живут в полноценной семье. — Кстати, я давно спросить хотел : ты своего отца вообще не знал? — Знал, Алёш, знал. Мама, спустя два года после того, как он уехал, вышла замуж за другого. Я сначала на отца злился, а потом, когда узнал, что он рос без матери, совсем другого мнения о нём стал. Я знаю, какаво это, расти без отца, но я никогда не мог, не могу и не смогу представить, каково жить без матери. — А кто тебя Володькой начал называть? — Он и начал. Когда мы с ним встретились, я ему руку протягиваю и говорю :,, Владимир". А он в конце встречи, когда уже уходить собрался, обернулся на меня и говорит :,, Какой же ты Владимир? Ты ещё просто Володька". Я с тех пор только так себя и называю. — Это была ваша единственная встреча? — Нет. Когда мне полтора года было, он смог на несколько дней приехать к нам с мамой домой. Вернее, он только зайти поздороваться успел и, можно сказать, и со мной... поздоровался... — Тебе твоя мама об этом рассказала? — Нет, я сам помню. Я тогда спал, а он подошёл к моей кровати, на которой я лежал, взял меня на руки и поцеловал. У него руки холодные были, но крепкие и, как я чувствовал, заботливые. И одежда у него была, чем-то напоминающая солдатскую шинель. Колючая такая, но и такая родная... — Ну ладно, не сочиняй, — грустно улыбнулся Алексей. — Ничего я не сочиняю. Я действительно помню, как он меня на руках тогда носил и поцеловал. Я помню. — Человек не может помнить, что с ним было в полтора года. — А я всё - равно помню. И мама потом говорила, что глаза у него были такие печальные и тоскливые, что она сама потом плакала пол ночи, хотя уже успела его практически забыть. — А мама твоя как о нём отзывалась? — Да никак толком. Она ещё, можно сказать, девочкой была, когда замуж вышла. Ей только-только восемнадцать исполнилось. Когда же папа уехал, она какое-то время подождала его, но он написал, что у него много работы и его не отпускают к ней. Она тогда и перестала ждать. Сначала ей было всё-равно на окружающих её мужчин, потом, всё-таки, выбрала себе нового спутника жизни. Но тут надо отдать ей должное. Она действительно была очень красивая. Я, когда в университет пришёл, ребята говорили, глядя на неё :,, Хорошая у тебя подружка". — А ты на отца не злился? — За что? Я понимал, что у него много работы, что его не отпускали домой, — он резко замолчал. — Было много работы. — Ты сам-то, Володь, ещё ни в кого влюбиться не успел? Володька замолчал, опустил голову. Потом, спустя где-то три минуты абсолютного молчания, заговорил снова : — Нет. Я, если честно, даже немного боюсь этого. Я никому не хочу портить жизнь тем, что влюблю в себя, а потом буду вынужден уйти и, может быть, уже никогда не вернуться. Я, волею судьбы, избрал тот путь, который когда-то избрал и папа, поэтому мне прекрасно известно, к чему могут привести отношения с кем-то. — Что-то тебя на метафоры потянуло... — А тебе не нравится? — Да нет, напротив. Ты как давно в Москве? — Только вчера приехал. Тут все какие-то слишком радостные. Не знаешь, чего они все гуляют? — Вчера же праздник был. — Какой? — Вождю сорок два года исполнилось. Ты что, не знал? — Сорок два?! — изумился Володька. — Ты серьёзно?! — Ну да, а что? — Я думал ему максимум тридцать семь! Он так молодо выглядит... Ну точно не на сорок два... — Просто он делает то, что приносит ему счастье. Вот поэтому так молодо и выглядит. — Но он всё же красивый, согласись. — Мне кажется, это подметили даже те, кто его особо не долюбливает. Что уж там говорить о тех, кто его обожает... Они ещё где-то час сидели в комнате, вспоминая общих знакомых и всё, что им уже довелось пережить, как вместе, так и по отдельности. Лишь спустя где-то полтора часа, когда солнце на улице стало ещё сильнее припекать, Володька вышел из подъезда. Он, всё также не торопливо, пошёл, свернув в сторону Патриарших, по зелёному скверу. Шёл, опустив голову, засунув руки в карманы. Не сказать, что сейчас ему было плохо, нет. Но и нельзя было сказать, что он был в лёгком и беззаботном расположении духа. Он вспомнил тот дождливый осенний день и тёмную, мокрую от дождя ночь, и свет фонарей, и отель, в который он возвращался, и ту самую неожиданную, но и бесконечно ожидаемую встречу, и их тихий смех и разговор, и то нежелание уходить, и взгляд, полный тоски и даже некого отчаяния, и холодные руки отца, обнимавшие его, и те его слова, сказанные напоследок :,, Какой же ты Владимир? Ты ещё просто Володька", — и быстрый уход в тёмную, печальную, дождливую ночь... ... Володька достал телефон и посмотрел, сколько сегодня ожидается градусов. ,, Двадцать пять градусов, — медленно мысленно прочитал он, — жарковато... Надо будет забежать домой и переодеться во что-то более лёгкое. А ведь в том году лето было очень холодным... Я очень надеюсь, что это моё лето не станет для меня последним, как когда-то для папы", — подумал Володька и, заметив в далеко свой трамвай, побежал на остановку, чтобы на него не опоздать.