«Награда для Вождя Пролитариата».

03. 09. 2051. 00 часов. 35 минут. Соколов медленно, сильно затягиваясь, прохаживался по тёмной улице. Шёл дождь. Его волосы намокли, прядями спадая на лицо. Асфальт был влажный, скользкий и казался рыжим из-за яркого света ночных фонарей. ,, Странно, — меланхолично думал Соколов, — уже двадцать пять лет хожу с волосами русого цвета, а они на деле рыжие... А я их крашу, чтобы быть менее заметным. А ведь уже привык и порой думаю, что они всегда у меня такими были. Почему я сейчас об этом думаю? — осекся Соколов. — Наверное, нервничаю. Они же не отстали, они явно сейчас где-то рядом... Следят за мной. Видимо, в детстве они обожали играть в прятки. Только вот тяжёлый вам игрок попался, ребятки... В той игре нужно как можно быстрее и лучше спрятаться, а я показываю себя, играю открыто. Мол, вот он я, здесь, берите меня, если хотите, везите туда, куда нужно... А почему всё-таки он устроил при мне эту истерику? Либо это была проверка, либо он действительно хочет уехать из страны. Но он ведь дипломат и министр, как он уедет? Хотя, учитывая мои связи, он, возможно, хотел через меня выйти на определённых людей или иностранные посольства. Но это ладно. Но как он планировал бы Октябрьскому докладывать об этом? Несчастный случай? Тоже можно. Но всё должно быть слишком серьёзно, чтобы разыгрывать подобные сцены, — додумал он, поднимая голову и моргая из-за попавших на глаза капли воды. — А почему я всё ещё так сильно боюсь за волосы? Наверное, страх ещё с детства, когда мне казалось, что из-за дождя смывается краска с волос, как у девушек тушь с ресниц. Да нет, дружище, хватит тебе, — осек его мысли его внутренний голос, — тут всё гораздо проще. Ты боишься. Ты не знаешь, чего ожидать и ожидаешь только худшего... Ты настолько привык к тому, что бы самостоятельно решать проблемы, что достиг того момента, когда ты уже не знаешь, что делать, куда идти и как быть дальше... " И как всегда, его внутренний голос оказался прав. Резкий гудок машины за спиной заставил мужчину вздрогнуть и, не без этого, испугаться. Но он не подал виду и, выдыхая дым, медленно обернулся, как-то безразлично смотря на машину. ,, Любишь же ты находить себе врагов, Соколов", — с сарказмом подумал он, смотря на своего любимого Глеба Александровича, который, явно недовольный погодой на улице, вышел из машины. — Соколов! — радостно воскликнул он, глядя на мужчину, театрально разведя руки в стороны. — Какая неожиданная встреча! ,, Херовый из тебя актёр, сволочь... Не умеешь даже сыграть нормально. Встреча настолько неожиданная, что вы два часа за мной таскались по городу...",— подумал Соколов, ничего не ответив. — А чего вы один тут? Нравится под дождём гулять? — Да нет. К одной бабе в гости зашёл, а она не дала. Вот и пришлось уйти. — Бабы все такие, тут я с вами полностью согласен. — Ну а вы что здесь делаете? Уже поздно, нет? — А я, собственно, за вами... — Вы хотите меня арестовать? — Что, если заговорил, то сразу должен арестовать? — Мало ли. — Тем не менее, вы должны поехать с нами. Поймите меня правильно, но это далеко не по нашей прихоти. — Разумеется. Погодите, сигарету докурю и поедем... Спустя где-то три минуты, они быстро ехали по ночному городу. Ехали в Кремль. Соколов, будто забыв о том, куда они едут, безразлично смотрел в окно, наблюдая, как быстро проносятся мимо здания, фонари, деревья... Хоть он и прекрасно понимал весь ужас для себя в этой ситуации, но сейчас ему хотелось спать как никогда раньше. Глаза закрывались сами собой, а попытки анализировать только больше усугубляли ситуацию. В Кремль он зашёл быстро и тихо, будто вор. За его спиной, тяжело дыша, шёл Глеб Александрович. Длинные коридоры были пусты, лишь кое где изредка показывались люди. Соколов, иногда замечая на себя пристальные взгляды, продолжал идти также спокойно, как бы он шёл по обычной улице. Он шёл, заведя руки за спину, крепко сцепив пальцы. Шёл, даже не оглядываясь и ничего не говоря, все ещё не желая признаться себе в том, что это и есть финал. Игра окончена. Возле кабинета вождя стояли ещё двое. Один из них — высокий, на пятьдесят семь лет, с седыми прядями на висках — посмотрел на него с тяжёлой ненавистью : — Заберите у него оружие. ,, Какое-то время у меня, видимо, ещё есть, иначе бы меня пристрелили... А что им, все-таки, от меня теперь надо? Ну что может интересовать Октябрьского? Или им движет только профессиональный интерес? Я представляю, что он может со мною сделать, если захочет получить ответы на все вопросы... Или ему нужны мои контакты у нейтралов? Зачем? В принципе, выгодно, он же явно имеет ещё множество новых идей и планов. То, что происходит сейчас — это только начало его творчества. Мне страшно представить, что он планирует делать дальше, и я молю Бога, что бы то, что есть сейчас... оказалось последним ". Соколов, не имея желания унижаться ещё и перед ними, молча достал из кармана пистолет — небольшой, лёгкий на вес, чёрный — и вложил его в руку одного из работников. — Заходите в кабинет. Соколов открыл дверь и быстро зашёл внутрь, тут же её и закрыв. В кабинете у вождя шторы были приспущены. Настольная лампа выхватывала из полутьмы зеленоватый прямоугольник стола. Услышав звук закрывающейся двери, он поднял голову и, поднявшись, со своей привычной ухмылкой, проговорил : — Заходите, товарищ Соколов. Не прилично стоять на пороге. — А у вас здесь неплохо... — спокойно сказал Соколов, осматривая кабинет. — Садитесь пожалуйста. — Я могу и постоять. — Думаю, нас ожидает долгая беседа, поэтому вам лучше будет присесть. Соколов пожал плечами и, понимая, что выбора у него особо нет, сел напротив. — Что мне от вас теперь нужно, надеюсь, понятно? — спросил Октябрьский, глядя ему прямо глаза. — Не до конца... — Послушайте меня, приятель, — сказал Октябрьский, — кто ко мне попал, тот сам не выходит. Если, конечно, я не столкнулся с умным и дальновидным человеком. — Заметно. — В плане? — В том плане, что вы так просто не зовёте к себе и так просто не отпускаете. — Вам плохо? — Вы вызвали меня посреди ночи к себе, как мне ещё должно быть? — Привыкайте держаться на ногах и ночью. — Зачем надо было вызывать меня сюда? Если меня в чем-то подозревают, то на такие случаи у вас есть НКВД. — Мне хотелось лично во всём разобраться, а днём у меня будет много другой работы. Да и другие были бы счастливы, попади они ко мне. Ночью. В кабинет. — Я — не другие. — Какой вы серьёзный. — Послушайте, товарищ Октябрьский, я не сплю уже третьи сутки подряд... Давайте вы прямо скажите, что хотите от меня, и мы все быстро решим. — Признайтесь, Соколов, — громко произнёс Октябрьский на выдохе, — вам угодить невозможно!.. Вы вечно чем-то недовольны! — Потому что вы не хотите, что бы я был доволен. Потому что я вынужден выполнять ваши приказы, делать только то, что хотите вы. И не важно, как я при этом себя чувствую. — А с вами, мне кажется, только так и можно. Раз вы не хотите, по всей видимости, соглашаться на мирное предложение, я вынужден поступать немного иным способом. — Так вы толком ничего не добьётесь. — Об этом и речь, Соколов! Мне нужен человек, которому я смогу доверять. — Вы хотели сказать — приказывать и помыкать? — Что... Как вы смеете, Соколов?! — Смею. Пусть вы и гораздо выше меня по званию, но смею, — он выдохнул. — Если это всё, что вы хотели от меня услышать, то можно я уже пойду? — Ну, раз вы решили пойти таким путем... Скажите мне, чем вы занимались в Германии? — Жил, учился, работал. — Соколов, вы прекрасно все поняли. — Я прекрасно все понял. Это верно. И ответил вам. Ничего удивительного там не происходило. — Хорошо... А что ты скажешь о своих связях с немецкой разведкой? Соколов почувствовал, как у него задрожали и захолодели руки, но он невозмутимо продолжил : — Я бы мог вам рассказать о своих связях, если бы они у меня были. Однако я не.. — Да нет, Соколов, нет, уже так просто вы не уйдёте от ответа... Значит, именно с вашей стороны, вы отрицаете свою принадлежность к немецкой разведке? — Отрицаю и отвечать на вопросы, связанные с ней, не буду. — Почему же? — Потому что я ничего не знаю. — Надо же, вы впервые ответили мне прямо. — Потому что так быстрее закончится данный разговор. — Мне нравится, как вы держитесь, честно, хоть я и чувствую, как вы мысленно меня проклянаете. Разве не так? — В какой-то степени — да. — В какой, мой дорогой? — Обращайтесь ко мне по фамилии, пожалуйста. — Ну, а если мне не нравится к тебе так обращаться? Простите, к «вам». — Я понимаю, что вы привыкли и умеете добиваться своих целей, желаний, мечт... Это все ясно. Но я скажу вам одну вещь, которая стала мне понятна за все мои годы : если вы кого-то полюбили, хотите быть с тем человеком, которого выбрали для себя и своей игры, то должны учитывать не только свои желания и планы, но и его. Иначе у вас ничего не получится. Вы можете заставить себя уважать, бояться, служить, считать Богом, но вы никогда не заставите кого-то насильно полюбить вас, потому что «любовь» — возвышенное, ни каждому доступное чувство, которое не подчиняется разуму, живя своей отдельной жизнью. Соколов резко замолчал. Он понял, что данный словарный поток, что он только что высказал — ошибка. Он пожалел, что сказал все это. Уже в какой-то степени раскрылся. Октябрьский же смотрел на него молча, не двигаясь. Поза у него была расслабленная, как после дневного сна. Только глаза у него блестели каким-то лихорадочным огнём, будто он что-то немедленно хотел получить или сделать, но не мог. — Признавайтесь, когда последний раз писали стихи? — наконец спросил Октябрьский. Соколов опустил голову, протёр глаза, параллельно разглядывая стены кабинета вождя : Ленин, Сталин, Маркс. — Я вас спрашиваю или нет? — повысил голос Октябрьский. Соколов поднял голову : — Я больше не отвечу ни на один ваш вопрос, простите. — Вы отдаёте себе отчёт, кому так говорите? — Отдаю. Но я не подследственный, а вы не следователь. И мы не на допросе. Имею полное право не отвечать на ваши вопросы. Октябрьский промолчал. Он открыл ящик своего стола, достав оттуда папку серого цвета : — Вот, почитайте. На это занятно взглянуть. Он бросил папку на стол. Соколов спокойно взял её в руки. Открыл её. На первой же странице он увидел себя. Себя, когда он был в Испании. Уставший, только выпущенный из госпиталя, будто бы никому не нужный, бесконечно чужой и одинокий. Соколов пробежался глазами по строчкам текста. Там был напечатан текст его шифровки в Центр. — Никого не напоминает? — спросил вождь. — Никого. — Нигде встречаться вы не могли? — Увы. Нет, это явная клевета и гнусный домысел. — Какой смысл моим людям клеветать на вас? — Они меня не особо жалуют, — усмехнулся Соколов. — Может быть, меня с кем-нибудь спутали? — Да нет, — пожал плечами Октябрьский, — я сам был бы рад, если б спутали… У вас было столько влиятельных защитников... Ну так что, не знаете это человека? ,, Я не могу понять только одну вещь : знает ли он уже о том, что я действительно немецкий разведчик? Да, возможно, он уже догадывается, но хочет окончательно в этом убедиться, для чего, собственно, меня и вызвал... Но ведь он хитрит... Он не мог читать те шифровки, которые я передавал в Центр об антикоммунистах. Или он просто хочет поиграть со мной? А зачем ему хитрить? Октябрьский — человек действия. Всё, что он делает, он делает по плану. У него характер такой, что если он чего-то хочет, то обязательно этого добьётся... " — Товарищ Октябрьский, я понимаю, что вы меня подозреваете. Но если мы продолжим так говорить дальше, я точно в обморок грохнусь. Скажите, как можно побыстрее пережить эту ахенею? Вождь усмехнулся : — Знаете, мне это всё чем-то напоминает Нюрнбергский процесс, честное слово... — То есть? — В последний раз : вы отрицаете свою принадлежность к немецкой разведке? — Отрицаю. — Хорошо. Минуту здесь подождите, — проговорил Октябрьский, обходя стол и, проходя мимо Соколова, проведя рукой по его плечу, — сейчас я вызову одного человека, который, я думаю, поможет нам в нашей ситуации, — он отошёл к двери. — Да, и не вздумайте бросаться в окно. Туда вмонтированны невидимые жилы. Порежетесь только, но не убьётесь. Вождь вышел. ,, Дурак, дурак, идиот, идиот, — мысленно ругал себя разведчик, — идиот ты!.. Это конец. И это не голос отчаянья, нет... Уже нет. Это действительно конец. Но стоп. Он ведь не знает моей настоящей фамилии, верно? А если узнает? Это, конечно, будет намного хуже, чем если меня просто раскроют..." Дверь снова открылась. Соколов обернулся. Октябрьский сделал пару шагов в сторону, давая другому человеку выйти на свет. Тот — худой, высокий, молодой на лет тридцать, но видно, что сильно уставший и какой-то болезненный — вышел на середину кабинета и как-то нервно улыбнулся. Это был Макгрегор. — Знакомьтесь, Александр Сергеевич Соколов, это Василий Исаевич Рат, агент русской разведки, — сказал Октябрьский. — Лондон у нас оборудован неподалеку в стране, как говорится, доверяй, но проверяй. Не заподозрили игру? Как язык нашего Макгрегора? — Блестящая работа, — ответил Соколов таким спокойным голосом, будто ничего не произошло. — Поздравляю. — Честно признаться, — сказал Рат и, словно мальчишка, гордо задрал голову, вздернув нос, — я здорово волновался, когда шел к вам на первую встречу. — Встречей определяют мероприятие иного рода, — усмехнулся Соколов, безразлично смотря на русского разведчика. — Вы шли на допрос, а не на встречу. Октябрьский быстро глянул на Рата, кивнул тому :,, Можете идти, товарищ Рат, благодарю вас за оказание помощи Родине". Тот аж засеял, вытянулся весь и, громко ответив :,, Благодарю вас, товарищ Октябрьский, служу Советской России!", — вышел из кабинета. 03. 09. 2051. 2 часа. 30 минут. — Ну, как вам его английский? — Английский действительно потрясающий. Но ужасный немецкий : акцента никакого, произношение никакое, времен не знает, предлоги — тоже. — Больше, я думаю, у меня нет причин сомневаться в подозрениях на ваш счёт. Знаете, Соколов, вы, все - таки, прекрасный разведчик, да только не лучший. Держались, но не додержались... А доверьтесь вы мне и сделайте так, как хотелось бы мне, все могло бы быть иначе. Разве не так? — Возможно только для вас. — Ваша упрямость вас много раз спасала, но она же вас и погубила... Кстати, ваша настоящая фамилия? Соколов промолчал. Он чувствовал, как ерзает кодык, как душат слезы, как щипет глаза. Он вспомнил разговор с Колей (он же Генрих) в сорок восьмом году. Тот приводил доводы о том, что истинный разведчик не имеет права сдаваться. Либо он должен делать все, что требует от него руководство, либо, в случае провала, вынужден покончить с собой. Нельзя показывать другим свои слабости. Зауэр тогда мысленно усмехнулся его словам. Это были слова мальчика, но не знающего всей истины взрослого человека. — Сейчас ты так говоришь, потому что ещё не был близок к пыткам. А вот если наступит момент, когда начнут вырывать ребра, то ты подумаешь иначе. — Не подумаю, потому что этого и не будет. — Почем тебе знать? — Потому что я никогда не пойду под пытки. Я лучше покончю с собой. — Это не так просто, как тебе кажется... Сейчас, когда смерть не стоит рядом с тобой, тебе кажется, что все впереди, что у тебя полно сил, что ты справишься со всем. А вот когда смерть стоит рядом, смотрит тебе в глаза, и ты осознаешь, что это и есть конец, тогда... — Что? — Тогда все становится иначе. Не боится умирать только тот, кто устал жить, кому это стало не интересно. — А ты бы пытки выдержал? — Не знаю, — Зауэр помолчал. — Скорее всего, нет. — Значит, высказал бы врагу всю правду? — Не знаю. Опять-таки, скорее всего, нет. Я бы просто сошёл с ума. И дал бы самому себе разрешение погибнуть. Не смейся. В первую очередь, за нашу жизнь несём ответственность именно мы сами. Если чему-то годы в разведке и научили меня, так это тому, что, если я не захочу сделать все возможное ради того, чтобы просто жить, то уже никто не уговорит меня этому. Мы ответственны за самих себя. Мы. — Тебе бы книги писать, Рихард, а не вербовкой заниматься. — Я вербовкой не занимаюсь, — усмехнулся Зауэр, — у меня другие приказы руководства. — Знаешь, ты когда-нибудь очень пожалеешь, что не даешь людям сближаться с тобой. Ты остаёшься совсем один, обрекая себя, самого себя, на бесконечное одиночество. Также тоже нельзя, Рихард. Нельзя не верить всем подряд... *** ,, Как-же ты был тогда прав, Коля, — медленно подумал Соколов. – Он же Генрих, он же Томас, он же Герханд, он же Бруно..." — А Рихард Зауэр — это тогда что? — перебил его мысли Октябрьский. — То есть? — Соколов поднял на него непонимающий взгляд. — Ну будет вам. Явно же, что Александр Сергеевич Соколов — это псевдоним. Нет? — Повторяю : мы не на допросе. Я — не враг народа. Нельзя называть меня так, пока не вывели на трибунал. Я — подследственный. Азбука, юриспруденция... Более того, раз вы уже вычеслили, что я являюсь иностранным разведчиком, необходимо вмешательство иностранных кадров, журналистов, режиссёров. Если вы оставите это дело закрытым, а меня уберёте, вас ждёт мировой скандал. Ждать они вечно не будут, потребуют объяснений. И как вы им объясните? Уйти красиво не получится, правда рано или поздно покажет себя... Покажет и вас. Вы же были инициатиатором в гибели всех ваших боевых друзей по партии? Вы способствовали... Октябрьский вдруг как-то непонятно дёрнулся. Глаза его потемнели, лицо резко побледнело, будто у смертельно-больного. Он ничего не ответил Соколову и медленно поднял взгляд на стоявших у двери двух людей в генеральской форме с погонами на плечах. Те тоже побледнели, услышав данную речь со стороны этого иностранного ублюдка. Откуда этой немецкой псине знать о том, что творилось здесь, в закрытой стране?! Октябрьский ещё раз глянул на двух своих подчинённых и быстро проговорил :,, Выбейте из него все, что ему известно". Сказав это, он таким же быстрым шагом направился к двери, и уже собрался открыть её, как вдруг сзади раздался голос Соколова :,, Владимирский, стойте". Реакция Владимирского, именуещего себя Октябрьским, была незамедлительна : он замер, будто заяц, выскочевший на стрелка. — Выслушайте, что я вам скажу, — требовательно рубил Соколов, — и поруче так называемому Глебу Александровичу выключить микрофоны. Это не в ваших же интересах. Работая в России в годы подготовки к революции, а также будучи в ней в феврале 51-го года, я имел возможность встречаться с вашими партийными товарищами. А также со Всеволодом. Владимирский выпрямился и, глядя глаза в глаза на Соколова, проговорил не своим голосом : — В подвал. Расстрелять немедленно. Дело оформите потом, — и снова потянутся к двери. Соколов рассмеялся искренне, без найгрыша : — Мой расстрел не спасёт вас от скандала, Владимирский. Сядьте и выслушайте, что я вам скажу. Про Всеволода — тоже. — Молчать! — сорвался на крик Октябрьский. Кричать, видно, не умел, привык, чтобы подчинённые слышали его шёпот, ни то, что крик. — Выбейте из него все, что он знает, делайте, что хотите и как хотите, но добейтесь от него всей правды! Срок в две недели! — и опять потянулся к ручке двери. — Владимирский, — проговорил Соколов, — возможно, вы и узнаете от меня все, я не знаю, как пытают в том здании, из которого не вышел никто, кто начал работу с вами ещё в тридцать пятом. Возможность моей гибели была давно мною продумана, и на этот случай тоже есть свой план действий. Такой, что просто вы отмазаться от данного дела не сумеете. Помимо этого, всплывут все ваши предыдущие дела, и вы имеете огромный риск, в лучшем случае, потерять свое звание. Хотите, чтобы я процетировал ваш диалог со Всеволодом в сентябре 50-го? Вы не учли, с кем имеете дело, Владимирский. Меня послали сюда на смерть, и я уже умер, работая в этой стране, но, общаясь с вами, я научился так выкручиваться, как вам и не снилось. Вы ломаете честных и наивных людей, а меня все эти годы научили быть змеем, просчитывать все варианты. Я не думал, что придётся применять этот навык с вами. Отныне никого здесь я своим не считаю. Я вас считаю партнёрами. А теперь можете идти. Я сказал то, что считал нужным. Октябрьский выпрямился окончательно, помолчал, посмотрел на заметно побледневших сотрудников и сказал все ещё не своим голосом :,, Отвезите его в нужное место. Если не сломаете в первые два дня, звоните мне". Соколов ничего не ответил. Он вдпуг отвернулся, чтобы вождь не увидел в его глазах слезы. Но он почувствовал, как слезы потекли по щекам : горькие, быстрые ; он ощутил их солёный, морской привкус. Перед глазами было прекрасное лицо Настеньки, когда она, десять лет назад, провожала его, стоя на вокзале. Тогда на пероне было полно народу, но она — ломкая, худенькая, напуганная — смотрела прямо на него и лишь на него. По щекам её бежали быстрые слезы... Но она улыбалась, потому что знала, как он не любит плачущих женщин. Он только раз, невзначай сказал ей это. Но ведь любящие запоминают всё, каждую мелочь. Только если они любящие... ... В кабинет вошло несколько человек. Двух из них Соколов не знал. Октябрьский подошёл к ним. Спустя пару секунд, Соколов почувствовал резкую боль в локтях, будто кто-то пытался заломить ему руки за спину. Быстро встал, чтобы не причинили ещё больше боли. Его крепко стали держать за плечи, не давая делать резких движений. Соколов лишь инстинктивно нагнул голову, чтобы лишний раз не навредить себе. Октябрьский посмотрел прямо на него. Соколов же не смотрел ни на вождя, ни на державших его за руки людей, — ни на кого. Взгляд его — пустой, безжиненный — упрямо смотрел в пол. — Поскольку я всё-таки, как вы правильно заметили, остаюсь вождём, то в моих силах делать и более радикальные вещи, — сказал Октябрьский уже своим привычным голосом, будто ничего и не произошло. — Не хотите по - хорошему — будет по - плохому. И не надо меня винить, не надо. Вы знали, на что шли, вы знали что вас может ожидать... поэтому, давайте без обид. Сделаете всё так, как хочу я, — всё будет гораздо лучше, нет — я вам обещаю : проклинёте весь мир и себя за то, что не согласились. Уведите его. Соколов, всё это время молча слушающий Октябрьского и не двигаясь, вдруг резко дёрнулся и, мгновенно высвободив одну руку, достал из кармана одного из людей свой пистолет. Тот был заряжен. Ещё давно, до этой самой встречи. Соколов поднял голову и, устремив взгляд своих серых глаз на вождя, сказал, чувствуя на щеках засохшие слезы :,, В первую очередь, я прокляну вас". Октябрьский инстинктивно сделал несколько шагов назад. Разведчик, все ещё глядя на вождя, нажал на курок. Раздался выстрел. Осечки не произошло, всё было рассчитано точно. Пуля попала в его висок, пройдя через голову. *** Германия. Внешняя разведка. 10. 09. 2051. Операция, запланированная внешней политической разведкой по установлению контактов с такими странами как Финляндия и Бельгия, была провалена. Материалы об обстановке в РСФСР были, однако, получены начальством разведки от погибшего агента, дав мотивы к следующим действиям и, пожалуй, к заключению самого главного вывода : Россия не так слаба, как кажется. Конец 2 части.