Чувства и другие преступления

Лукреция распахнула дверь комнаты и вошла так легко, будто нарушать его покой — её неотъемлемое право. Впрочем, это можно было назвать правдой. Она имела право на всё, что связано с Чезаре, как и он имел право на всё связанное с ней. Так было с детства. — Доброе утро! — громко сказала она и с улыбкой повернулась к брату. Тот стоял у своей кровати и одевался. Солнечный свет, свободно проникая в комнату сквозь старомодные окна со ставнями, озарял его высокую фигуру, и белая рубашка Чезаре выглядела ещё белее. Девушка залюбовалась им. — Почему ты так смотришь? — спросил он. — Мама хотела тебя подстричь, сколько я себя помню, но ты никогда ей не давался. И я понимаю почему: тебе идут длинные волосы. — Спасибо, — довольно хмыкнул мужчина. Отбросив чёрную жилетку обратно на постель, он направился к Лукреции. Навис над ней, глядя, как всегда, внимательно и с еле уловимой усмешкой в глазах. — Почему ты так смотришь? — выдохнула девушка, совсем как он. — Потому что ты красивая. И я рад, что ты здесь. — Как мало нужно, чтобы сделать тебя счастливым. — Она протянула руку и осторожно провела пальцами по его каштановым волосам, а затем скользнула по скуле. Снова улыбнулась. — Ты слишком голоден или я могу отнять у тебя немного времени? — Сколько угодно. Они прошли к окну. Чезаре присел на широкий подоконник, Лукреция остановилась напротив. В этой комнате с тёмно-зелёными, как листва, стенами и кессонным потолком было тихо и в меру прохладно; казалось, здесь можно молчать часами и не почувствовать никакого дискомфорта. Вот и Лукреция не сразу начала разговор. — Как спалось? — спросил у неё Чезаре. — Наверняка после особняка неаполитанцев этот дом похож на рай. — Так и есть, — согласилась она. — Я давно не спала так спокойно и чувствую себя отдохнувшей. В последнее время это редкость. — Всё хорошо? — Да. Ты стал часто задавать мне этот вопрос, как будто я прихожу только жаловаться. — Она недовольно скривила губы. — Но раньше всё было не так. Раньше мы могли просто приходить друг к другу и говорить о любых глупостях. Лукреция внимательно посмотрела брату в глаза, ища в них ответ, и Чезаре вздохнул. — Прости. В последние месяцы у меня сердце не на месте и кажется, что вот-вот случится что-то плохое. — Ты не должен так переживать за меня. Я в порядке, видишь? Она протянула руку и положила её на ладонь мужчины. Прикосновение было тёплым и успокаивающим — им всегда становилось спокойнее, когда они были рядом. — Волноваться за тебя — моя работа, — усмехнулся Чезаре и сжал её пальцы. — О чём ты хотела поговорить? — Хотела узнать, как ты. Как дела дома? Надеюсь, я не пропустила многого. — Всё по-прежнему. Жизнь идёт своим чередом. Отец работает и ворчит на меня, Хуан больше развлекается, чем работает, а мама ждёт нас на ужин и делает всё, чтобы мы втроём не переругались. Лукреция хихикнула. — Вам явно не хватает женской руки, — констатировала она. — Ну, теперь ты здесь, чтобы всех нас строить, — улыбнулся Чезаре. — Мне не хватало этого, — призналась девушка. — Дома, полного людей, которых я знаю и люблю. Смеха. Воспоминаний, которых тысячи в каждой комнате. — Да? И что ты помнишь об этой? — Он обвёл свою спальню взглядом. — Дай подумать... — лукаво протянула Лукреция и, отойдя от окна, покружилась, чтобы оглядеть комнату брата со всех сторон. Указала на высокий дубовый шкаф. — Вот сюда я залезала, когда мы были маленькими и играли в прятки. Хуан действительно не мог меня найти, а ты подыгрывал и только делал вид, что не знаешь, где я. — А ты тихо смеялась и смотрела на меня сквозь приоткрытую дверцу. Было трудно не смеяться вместе с тобой. Отойдя от шкафа, Лукреция приблизилась к письменному столу и провела пальцами по столешнице. — Это новый, — она постучала по гладкому дереву костяшками пальцев, — а раньше здесь был другой, поменьше и с торчащими щепками. Любой, кто хотел его передвинуть, получал кучу заноз! — За ним работал ещё дедушка, а потом из его комнаты стол перенесли сюда, — кивнул Чезаре. Он с интересом смотрел, как сестра оглядывала его спальню и пыталась воскресить в памяти её прежний вид. Вид у девушки был задумчивый, она нахмурила лоб. — Ты много учился, — сказала она. — Помню, я приходила к тебе по вечерам, чтобы рассказать, как прошёл мой день, а ты корпел над книгами и всё время что-то писал. — Отец хотел, чтобы я как можно раньше присоединился к нему в компании. — У тебя был такой уставший вид... Но ты всегда находил время для меня. — Конечно, ведь ты моя сестра. Лукреция обернулась к нему и прищурилась — но не потому, что солнце теперь светило ей в глаза, а потому, что ей не понравились слова брата. — Я предпочитаю думать, что ты любишь меня не поэтому. — Что ты имеешь в виду? Она пожала плечами и, отвернувшись, двинулась к кровати — высокой, массивной, с балдахином из бордовой ткани. — Мне нравится думать, что у нас с тобой единение душ, независимое от кровного родства. Одно на миллион, знаешь? Подумав, Чезаре согласился: — Пожалуй, так и есть. Встав с подоконника, он направился к Лукреции, которая села на кровать, а затем, погладив плотное покрывало, легла поперёк. Её волосы сияли в солнечном свете, бирюзовая со шнуровкой блузка напоминала верх старомодного, как у принцессы из сказок, платья. Девушка выглядела умиротворённой и мечтательной. Чезаре остановился рядом, положив руку на один из столбиков кровати. — А здесь, — сказала сестра, с улыбкой глядя на него снизу вверх в перевёрнутом виде, — мы лежали поздно вечером и делились секретами. Теми, что никогда не рассказывали маме или папе. Нашими мечтами, нашими горестями. Чувствами, для которых мы были ещё слишком маленькими, но которые уже пришли к нам. — Я помню, — тихо ответил Чезаре. — Казалось, чем ближе ночь, тем честнее мы были друг с другом... и с собой. — Больше всего я скучаю по тем разговорам. Ты никогда меня не осуждал, и я никогда не могла разозлиться, что бы ты ни делал. Я пыталась, особенно когда ты опять затевал драку с Хуаном, но не получалось. Злость растворялась как дым. — Она замолчала на несколько секунд, плотно сомкнув губы. В её голове замаячили тёмные, неприятные мысли. — А теперь я не такая. Если мне причиняют боль, я не могу не думать об этом. Я всё чаще злюсь, Чезаре. Он сел рядом. — На Фердинанда? — На него. И на Альфонсо. И даже на папу. У меня из головы не выходит мысль, что он мог всё это предвидеть и предупредить меня, защитить. Чтобы мне не пришлось бежать из того дома. — Ты жалеешь, что вышла замуж? Она не ответила, но подняла руку, чтобы посмотреть на тонкий золотой ободок на своём пальце. Тот поблескивал в лучах утреннего солнца — хрупкий, но прочный. Возможно, даже прочнее её, Лукреции, воли. — А это что-то изменит? — наконец спросила она. Чезаре посмотрел на неё, и она повернула голову, чтобы он видел её глаза. Голубые и блестящие, они были грустны. — Ты не в клетке, — сказал он. — Ты свободна. Более того, с каждой минутой ты всё меньше зависишь от Альфонсо и его неаполитанской родни. Ты дома и вольна делать то, что захочешь. На пару секунд она задумалась, а потом покачала головой. — Я его не брошу. Он мой муж, и он любит меня. А я... — Ты тоже любишь его? Лукреция рвано вздохнула и отвернулась, переведя взгляд на тяжёлую ткань балдахина. В груди у неё будто возник тяжёлый камень. Он давил на неё, не давал дышать, и единственное, на что она была способна, — это молча проливать слёзы. Но ей не хотелось плакать перед Чезаре. Однако тот не сдавался. — Ты любишь его? — повторил он и, подвинувшись, навис над ней. Она была вынуждена снова посмотреть в его карие глаза. Он смотрел так пронзительно и настойчиво, будто от её ответа зависело, остановит ли Земля вращение и погаснут ли звёзды. — Я хочу, — честно призналась она. — Я хочу любить его так, как не хочу больше ничего на свете. На мгновение в комнате воцарилась тишина. — Этого мало, — громко прошептал Чезаре и резко встал с кровати. Он был расстроен — она чувствовала это каждой клеткой своего тела, и от его боли ей стало ещё хуже, чем от своей. У неё не нашлось сил подняться и посмотреть на него. Она услышала его шаги, звук отворившейся двери — и осталась в спальне одна.

***

Хуан вышел из своей комнаты и неторопливо двинулся по коридору. Время перевалило за полдень, сегодня у него был выходной, и всё тело зудело от безделья. Наведаться на кухню и проверить, как там обед? Позвонить подруге и назначить рандеву? Прокатиться по городу? Погода стояла чудесная: даже из дома он слышал, как радостно щебетали птицы на улице. Мужчина остановился у балюстрады, опоясывающей половину второго этажа, и посмотрел вниз. Отсюда открывался отличный обзор на столовую: длинный стол с шестью стульями, огромный пёстрый ковёр, камин, сложенный из розовых и серых камней. В этом доме было полно каминов. Без них в старые времена предки Борджиа, может, не замёрзли бы насмерть, но как минимум потеряли бы возможность иметь детей. Подумав об этом, Хуан усмехнулся. Где-то внизу послышались шаги, и вот в столовую вошёл... да это же их гость Альфонсо! Рот Хуана пренебрежительно скривился. Молодой человек не мог перестать думать, что этому неаполитанцу не место в их доме. У него хватило ума не говорить об этом отцу, когда тот плясал от радости, что дочь вернулась, — но избавить самого себя от этой идеи было труднее. Он внимательно наблюдал за Альфонсо во время ужина и завтрака. Для Хуана было очевидно: ничего хорошего д'Арагона в этот дом не принесёт. Тот факт, что он оставил своего дядю Фердинанда позади, ещё не делал его достойным человеком; пускать в дом родню предателя было ошибкой. И Хуан был не прочь сделать всё, чтобы спровадить Альфонсо подальше. — Нечем заняться? — громко спросил Борджиа и, когда зять поднял голову, широко ему улыбнулся. Спустился по лестнице. — Я просто осматривал дом. — И как, нравится? — Очень красивый. Гораздо старше моего. — О да, в этих стенах творилась история. Здесь веками рождались и умирали мои предки — всё для того, чтобы в итоге появились мой отец и его дети. Удивительно, правда? Как, казалось бы, непредсказуемая и хаотичная история всегда ведёт к чему-то логичному и единственно верному. — Ты прав. Альфонсо выглядел покинутым и до смеха одиноким, стоя в этом большом зале. То сцепляя руки в замок, то перебирая пальцами в воздухе, он явно не знал, чем себя занять. — Ты будто потерян, мой друг, — сказал Хуан и, подойдя к зятю, панибратски положил ладонь на его плечо. — Лукреция тебя оставила? — После завтрака я её не видел. Думаю, она где-то здесь или наверху. — Значит, ты непременно найдёшь её. — Она очень рада вернуться сюда, — признался Альфонсо. Было не похоже, что он разделял чувства жены. — Она постоянно говорила, как скучает по дому и по семье. Хуан поднял бровь и, задумавшись на мгновение, протянул: — Мой отец закрылся в кабинете, а мать ушла за покупками. Значит... Ну конечно! Лукреция наверняка секретничает с Чезаре. — Секретничает? — Не обращай внимания, они всегда были такими. С самого детства, сколько я себя помню, эти двое оставляли меня и родителей позади, чтобы побыть вдвоём. У них очень близкие отношения. — Я понимаю. — Сейчас, когда она вернулась, им нужно время, чтобы наверстать упущенное. — Он засмеялся. — Никогда не понимал, как брат и сестра могут проводить вместе столько времени. А ведь я сам её брат! Альфонсо неуверенно улыбнулся. Взгляд у него был осторожным, растерянным, и Хуан усилил хватку на его плече. — Хочешь выпить? — весело спросил он. — У меня припрятано восхитительное красное вино, от которого все беды человеческие тают на глазах. Я пью его только по особым случаям, но ведь ваш с Лукрецией приезд — особый случай, верно? — Я не уверен, что хочу начинать пить так рано, — осторожно ответил Альфонсо, глядя на нависшего над ним Хуана, как мышь на змею. — Да брось! Это вино того стоит, к тому же мы никому не скажем. Обещаю, ты не пожалеешь. — Только если один бокал... — Этот бокал ты запомнишь надолго. — Хуан подтолкнул Альфонсо к лестнице и сам зашагал за ним. — Прислуга принесёт немного сыра и ветчины, а мы тем временем развлечём себя беседой. Я хочу знать всё, что было с тобой и Лукрецией после свадьбы. Все подробности!

***

Девушка вышла во внутренний двор и прищурилась: ярко-жёлтое солнце светило ей прямо в глаза. Весь двор был залит этим светом: короткая зелёная трава в его лучах стала ещё насыщеннее, каменные стены побелели, а струящаяся из фонтана вода переливалась и блестела, как драгоценные камни. Во всей этой ослепительной летней картине в глаза сразу бросалась единственная тёмная фигура — Чезаре. Он сидел на низком бортике фонтана, подставив ладонь под тонкую струю. Вид у него был задумчивый, брови нахмурены. Вздохнув, Лукреция решительно зашагала к нему. — Ты на меня злишься? — громко спросила она ещё на полпути. Брат поднял голову. — Вовсе нет, — ответил он. — Почему я должен злиться? — Из-за того, что я сказала. Об Альфонсо. О моём браке. Он пожал плечами и вытащил руку из воды. Её капли заблестели на его пальцах и упали в траву под ногами. — Это твоя жизнь, и ты вольна решать, что с ней делать. Лукреция нахмурилась и подошла ближе. Посмотрела на Чезаре сверху вниз. — Я не хочу, чтобы ты притворялся и что-то скрывал от меня. — Мы уже не дети, Лукреция. Может, настала пора что-то скрывать? Я хочу для тебя одного, но это совсем не значит, что ты должна меня слушать и хотеть того же. Я понимаю это. — Эй, — она взяла его за подбородок и подняла его голову так, чтобы брат смотрел ей в глаза. — Я хочу, чтобы и ты был счастлив, помнишь? Он отнял руку сестры от лица и невесомо поцеловал костяшки её пальцев. Но это привычное действие не вызвало на его лице улыбки. Он выглядел отстранённым, и ощущение, что они сейчас далеки друг от друга, сильно не нравилось Лукреции. — Не неси на себе груз чужих чувств, — сказал он. — После всего, что случилось с Фердинандом, думай только о своём спокойствии. Ты здесь, чтобы отдохнуть и ни о чём не беспокоиться. — Я беспокоюсь о тебе, — возразила она. Незнакомое мрачное чувство собиралось у неё внутри, как грозовая туча. — Я в порядке, полном. Поверь мне. — Он наконец улыбнулся — кратко, неубедительно — и отступил на шаг. Девушка поняла, что Чезаре собирается уйти, и в душе у неё вспыхнула обида. — Но я тебе не верю! — упрямо сказала она и сделала шаг следом, снова приближаясь к нему. — Ты врёшь мне, Чезаре! Я хочу, чтобы ты сказал правду. — Правду, которая тебе не понравится? — серьёзно спросил тот. — Правду, которая может нас рассорить? — Любую. Всё что угодно, лишь бы ты от меня не сбегал. — Ты уверена, что хочешь знать? — Говори! Молодой человек усмехнулся, но эта ухмылка была полна горечи. Он огляделся по сторонам, точно ожидал, что во дворе появился кто-то, кроме них. Тяжело вздохнул — и мягко, но уверенно притянул Лукрецию к себе за локоть, так близко, как было возможно. Она поспешила за его хваткой, глаза её удивлённо расширились. — Мне невыносимо, — горячо прошептал Чезаре ей в лицо, касаясь дыханием кожи, — что ты рядом с этим человеком. Этим Альфонсо. Ты не любишь его, ты даже не можешь выдавить из себя эти слова, как бы ни хотела. Он тратит твоё время, твоё счастье, твою жизнь, хотя ты заслуживаешь гораздо большего. Вместе с ним ты вынуждена проходить через позор с Фердинандом и сбегать из его дома, как заложница, — одна мысль об этом выводит меня из себя! Я хочу освободить тебя от этой тюрьмы каждой клеткой своего тела, каждым своим вздохом, но я не могу! — И не должен! Больше нет, — умоляюще зашептала Лукреция, заглядывая ему в глаза и схватившись за его рубашку. — Потому что я не в клетке, Чезаре. Я там, где сама выбрала быть. — Этот выбор сделал наш отец, а не ты! — И я смирилась с ним! Почему ты не хочешь дать мне шанс всё наладить? Научиться жить с Альфонсо, построить свою жизнь? — Я хочу! Клянусь, это единственное, о чём я думаю, — выдохнул молодой человек и прижал сестру к себе. Она обняла его и спрятала лицо у него на груди, как будто это могло спасти её от желания заплакать. — Но я не могу ничего с собой поделать, когда вижу, через что ты проходишь и какие чувства пытаешься скрыть. Со дня свадьбы это пожирает меня изнутри. — Меня тоже, — призналась Лукреция, быстро смаргивая слёзы, и покачала головой. — Но с каждым днём становится легче. Ты ведь всегда говорил, что я сильная и любую ситуацию поверну в свою пользу. Это я и делаю. — Но ты не должна была выходить так замуж, — разочарованно прошептал он ей в лоб, поглаживая её мягкие как шёлк волосы. — Это должна была быть твоя сказка. — Моя сказка — это мой дом. Моя семья. Ты. Может, всё не сложилось так, как мы хотели, с моим браком, но всё остальное у меня ровно такое, как я всегда мечтала. Разве этого мало? Она оторвала голову от его груди и посмотрела ему в глаза пристально, честно, надеясь, что он поймёт её и разделит её чувства. — Он не заслуживает тебя, — сказал Чезаре. Он всё ещё казался печальным, но глубокий след горечи постепенно исчезал с его лица. Брат больше не таил эти чёрные чувства в себе — и хорошо, Лукреция ненавидела, когда боль искажала его красивое лицо. — Может быть, — она пожала плечами и запустила пальцы в волосы брата. Нежно потрепала их. — Но он не единственный, кто рядом со мной. И даже не самый главный человек в моей жизни. — Вот как? — улыбнувшись, спросил Чезаре, и она с ответной улыбкой прижалась к нему. — Только мы вдвоём это знаем, — тоном заговорщицы сказала девушка, вдыхая еле уловимый запах его парфюма и наконец расслабляясь в родных объятиях. — И больше никого это не касается.

***

Альфонсо смотрел на них из окна. Он не слышал, о чём брат и сестра разговаривали, но их крепкие объятия, прикосновения и улыбающиеся лица говорили обо многом. В голове мужчины уже немного помутилось от вина, и он, сосредоточившись на картине за окном, едва слышал, о чём говорил Хуан. — На что ты смотришь? — наконец раздалось совсем рядом с ухом, и Альфонсо почувствовал, как его отодвигают в сторону. Хуан тоже выглянул во двор. Понимающе хмыкнул. — А, ну да. Ничего необычного. — И часто они так? — Постоянно. Всё моё детство мелькали перед глазами, держась за руки, и стали ещё хуже, когда повзрослели. Хуан отошёл от окна и развалился в кресле. Он и Альфонсо были в его комнате — квадратной, с золотисто-каштановыми обоями, потолком с массивной лепниной и большой старомодной люстрой в виде колеса. На стенах — чучела из голов животных. Все они слепо пялились на любого, кто ходил по комнате, своими остекленевшими глазами. Альфонсо чучела не нравились, и он старался на них не смотреть. — Она выглядит счастливой, — пробормотал он. Чезаре за окном как раз заправил прядь волос Лукреции ей за ухо, и девушка прижалась щекой к его ладони. — Спокойной. После медового месяца я её такой не видел. — Что, хорошие деньки в браке закончились? — усмехнулся Хуан и приложился к своему бокалу. Затем постучал им по столу, привлекая внимание Альфонсо, и указал на соседнее кресло. — Быстро вы. — У нас толком не было времени, чтобы что-то построить. — Альфонсо устало рухнул в кресло и взял протянутый Хуаном бокал с вином. Задумчиво посмотрел в него. — Сразу вмешался дядя. — Думаешь, если бы не он, она бы сюда не вернулась? — Что? — Ты правда считаешь, что сестрёнка не нашла бы повод вернуться в отчий дом? — с иронией спросил Хуан. Он смотрел понимающе, тепло, но как будто свысока. Под этим взглядом Альфонсо почувствовал, что чего-то не понимает — чего-то очень простого и одновременно важного. — Зачем ей возвращаться сюда? — Потому что она Борджиа до мозга костей. И я сейчас говорю не только о том, что она, как Борджиа, заставит тебя сделать всё, что придёт ей в голову. Я говорю о том, что кровные узы в нашей семье очень сильны. Сильнее, чем ты можешь себе представить. — Она любит свою семью, я знаю... — Нет, не знаешь. Лукреция привязана к ней настолько, что ради благополучия отца вышла замуж за незнакомца. Да, мой дорогой Альфонсо, ты был для неё незнакомцем, на которого в других условиях она бы и не посмотрела. Пойми, я не хочу тебя обидеть, — доверительно сказал Хуан и наклонился ближе к зятю, — но ты должен знать правду. Ради твоего же блага. Так вот вся твоя счастливая история любви стоит на трёх китах — идее папы, смирении Лукреции и невмешательстве Чезаре. И знай: как только одно из этих условий исчезнет, твой брак начнёт трещать по швам. Альфонсо яростно замотал головой, словно пытался выбросить из неё всё, что услышал. Залпом выпил остатки вина, вытер мокрые губы ладонью. — Это неправда! — Правда, самая настоящая. Радуйся, что хоть кто-то тебе её сказал. Более того, я делаю это, чтобы спасти ваш с моей сестрой брак. — Но Лукреция любит меня! — И она тебе это говорила? — скептически спросил Хуан. — Или дежурной клятвы перед алтарём в наше время достаточно? — Что ты такое говоришь? — ошеломлённо пробормотал Альфонсо. В голове у него метались мысли и чувства, вспыхивая, как огни фейерверков. Он не мог поверить. Он не хотел верить. — Тебе лучше смириться с этим. Твоя свадьба — дело рук моей семьи, а не одно желание Лукреции, которая якобы влюбилась в тебя с первого взгляда. Только зная это, ты сможешь предпринять верные шаги в дальнейшем. — Но я верю ей, — немного окрепшим голосом сказал молодой человек и схватился за голову, будто её поразила резкая боль. Затем потянулся за бутылкой вина, налил себе ещё и снова выпил. Необходимость в вине у него внутри вдруг сильно возросла. — Я верю ей. Мы любим друг друга. — Думаешь, этого достаточно? — спросил Хуан, понизив голос. — После того, что ты увидел за этим окном? Альфонсо поднял голову и недоумённо посмотрел на мужчину. Тот глядел на него понимающе, даже с сочувствием. — При чём здесь это? — Об этом я и говорю. Лукреция очень любит свою семью, и это не ограничивается только браком по расчёту ради общего блага. У неё есть... особенная слабость. Думаешь, Чезаре — это просто грозный старший брат, заботящийся о своей сестрёнке? Ты же сам всё видел. — Я не понимаю, о чём ты. Хуан с печальным вздохом поднялся из кресла и зашагал по комнате, покачивая в руке бокал. Взгляд его на миг задержался на окне, на чистом голубом небе за стеклом и пролетающих вдалеке птицах. — У этих двоих особенные отношения, — сказал он. — Слишком высокие, слишком тесные, слишком странные — признаюсь, это всегда меня бесило, потому что я не мог понять их природы. Но я знаю одно: Лукреция и Чезаре любят друг друга так, как не полюбят кого-то другого. Они попросту не могут отдавать себя кому-то или чему-то ещё, если находятся в поле зрения друг друга. И ты, Альфонсо, всегда будешь стоять у них на пути. — Я? Я её муж, а он её брат! — Всё сложнее, чем тебе кажется. — Тогда я отказываюсь это понимать! Разозлившись, Альфонсо тоже вскочил из кресла, допил вино и хотел было направиться к выходу, но Хуан схватил его за плечо. Крепко и грубо, до боли. Рывком развернул к себе. — Ты проиграешь не семье Борджиа, — твёрдым, безапелляционным тоном заявил Хуан. Под натиском этого тона Альфонсо даже перестал вырываться. — Не моему отцу, который ненавидит твоего дядю и уже сомневается, нужен ли ты в этом доме. Не моей матери, которая никогда не встанет на твою сторону, даже если сейчас улыбается тебе в лицо. И не Лукреции, которая очень скоро поймёт, что её будущее без балласта в твоём лице сияет гораздо ярче. Ты проиграешь Чезаре. Знаешь почему? — Почему? — звенящим от напряжения голосом спросил Альфонсо. — Потому что в мире нет ни одной женщины, которой он был бы так одержим, как своей сестрой. И увы, это взаимно.