Помоги мне уснуть

Ветер срывает черепицу с крыш, гнет гибкие деревья, стучит дверями и окнами. Гудит и воет в ушах. Ливень отбивает дробь, хлещет, реками разливается по остывшему асфальту, иногда осыпаясь крупным градом. Все это шумит и грохочет с такой разрушительной силой, словно на грешную землю вновь обрушились десять казней египетских. Или случилось второе землетрясение Канто. И темно, хоть глаза коли. В Йокогаме сейчас страшный ураган и город содрогается так, как не содрогался уже давно. Телефон Куникиды ещё со вчерашнего дня разрывается от уведомлений: «Служба безопасности информирует...» «...ожидается гроза с дождем, местами сильным, временами ливни, усиление ветра до 22 м/с...» «...не укрывайтесь и не паркуйтесь под деревьями и шаткими конструкциями..» «...будьте осторожны и внимательны...» «Словом, сидите дома и не высовывайтесь» — делает свой личный вывод Доппо. Он, впрочем, никуда и не собирался — у него ещё целый ворох бумажной работы, которую он забрал с собой на дом. У него планы и сроки. И остывший чай в кружке. Звонок в дверь. Хлюпающие шаги в коридоре. Куникида нехотя поднимается, скрипя стулом. Кого в такую погоду принесло — не спрашивает, ответ и так очевиден. — Привет, — ответ во все сияющие тридцать два улыбается ему с порога. Дазай промок до нитки: тяжелая от воды одежда липнет к телу, бинты грязные, губы синие. Куникида убирает мокрую чёлку с его лица. Снимает с плеч грязный плащ. Отходит на шаг назад и придирчиво оглядывает продрогшего напарника. В этот раз заявился даже без порезов и пулевых ранений, вот молодец. Доппо даже мог бы его за это похвалить. А мог бы и отчитать за то, что не сидится дома в такой шторм. И потом повторно — за то, что в очередной раз сбил ему график... ...но Доппо смотрит на Дазая, мелко подрагивающего от холода, и делает вполне справедливый вывод, что всё это может и подождать. — Вот, — сует ему в руки два свёртка: свежее полотенце и сменную одежду, — Ванная прямо по коридору и налево, ты знаешь. Чай... — Какой угодно. И не забудь про сладости, — подмигивает Дазай и исчезает в полутьме коридора. Доппо заторможенно ему кивает. На кухне он бросает в барабан стиральной машинки брюки и рубашку, руками застирывает грязные разводы на светлом плаще. К утру вся эта влага высохнет, испарится, как и сам Дазай испарится из его дома — без следа. Это совершенно обыденная история. Хотя, если как следует подумать, то не вполне: обычно Куникиде приходится останавливать кровь, зашивать раны и вызывать скорую. Приходится кричать. Сегодня же все неожиданно спокойно. Так, как не бывало уже давно. Как, наверное, никогда и не было. И хочется от этого думать, будто они с Дазаем обычные, нормальные напарники. Что ему не приходится срывать голос, что Дазай его слушает. Слышит. Что побудет рядом. Свернется и уснет на гостевом диване, как обычно. Как обычно горько поплачется на несладкую жизнь и фальшивую мечту о смерти в объятиях какой-нибудь красавицы. Доппо выслушает. Потому что впустить Дазая к себе домой и разделить чайную беседу на двоих всегда сладко. Впустить Дазая к себе... Доппо на мгновение зависает. Высыпает конфеты в тарелку и ставит чайник. Где-то на периферии сознания ещё маячат мысли о бесповоротно испорченном графике. О бумажной работе и о будильнике на шесть утра. Доппо не хочет себе в этом признаваться, но у него совсем нет сил завтра вставать и куда-то идти. И послезавтра, и послепослезавтра тоже. Что усталость последних недель (или месяцев? лет?) давит со страшной силой, что с каждым днем прятать все это за хреновым, не выдерживающим уже никакой критики ярлычком педанта и стоика всё труднее. Что таблетки не помогают уснуть, а кофе не помогает взбодриться. А сам он вот-вот развалится от малейшего дуновения. Как карточный домик. Как сорванная с крыш черепица. Проходит по меньшей мере минут сорок, прежде чем Дазай наконец появляется на пороге его кухни. Чистый, замотанный в свежие бинты, румяный после душа. В его, Доппо, одежде. Это тоже почти обыденность, но Куникиду отчего-то каждый раз переклинивает. Дазай зевает, чешет царапину на лбу и смешно морщится от попавшей в глаз капли с волос. Садится за стол и закидывает одну ногу на краешек стула. Потягивается. Домашний, знакомый, родной невыносимо. Доппо опускает перед ним кружку с дурацким крабом. — Молочный улун? — Дазай спрашивает, делая осторожный глоток. — Купил вчера. — Хороший... — Разумеется, хороший, — Куникида чуть хмурится и деловито поправляет очки на носу, — Ты ведь сам мне его посоветовал. У Дазая от этого несвоевременно сурового взгляда напарника в глазах смешинки. И он пошутил бы про угрозу ранних морщин, он и сам бы разгладил эту хмурую складку меж бровей, прижался бы ко лбу губами... ...но вместо этого лишь выхватывает из тарелки конфету и обезоруживающе улыбается: — Так я это не про чай. И, видя легкий румянец на щеках Куникиды, довольствуется собой немного сильнее, чем следовало бы. Куникида вдруг резко встает из-за стола. Сбегает — думает Дазай. Но уже через минуту тот возвращается с феном и расчёской. Куникида устраивается позади него, прямо за высокой спинкой стула. Тихо командует: «голову назад». Дазай не прекословит. Послушно наклоняется, прикрывает глаза и расслабляет сутулые плечи. Куникида протягивает провод и включает фен. Осторожно и методично просушивает темные локоны: не спутать, не смять, не пережечь. Мягко провести пальцами по шелковистым прядям и почувствовать, как к его руке ластятся, как под его рукой расслабляются, доверяясь. Как кожа — нежная, гладкая. Пахнет теплом и гелем для душа. Не кровью, не порохом и не речным илом. Почаще бы так. Куникида отстраняется, убирает в сторону фен. Садится напротив. Смотрит в лицо Дазаю, а как будто на себя в зеркало смотрит: свежесть и румянец чистой кожи не способны скрыть печальную синеву век, мелкие морщинки у краешек глаз и губ. А губы тонкие, сухие и безжалостно искусанные — у Доппо самого такие же. Нервное. — Зачем пришел? — скрещенные на груди руки и тон, как на допросе. — Не спится, — такой же прямой и сухой ответ. — Тебе ведь тоже, я же вижу. — Не об этом речь, — Куникида вздыхает и устало откидывается на спинку стула. — Мог бы позвонить мне заранее. Я бы вызвал такси. Это ведь надо было додуматься пешком притащиться сюда в такой шторм... Куникида наклоняется, трет переносицу и вновь шумно вздыхает. Но Дазай видит, как расслабляются широкие плечи, как перестают ходить туда-сюда желваки на скулах и как тепло из-под стекол очков поблескивают зеленые глаза. Как разглаживаются напряжённые брови. Дазай видит это и не может сдержать улыбки. А за окном рвет и грохочет все сильнее. Куникиде даже кажется, что вместе с раскатами грома содрогается вся земля, вся Йокогама и его крошечная квартирка вместе с ней. Кажется, что на мгновение он даже успевает заметить коротко блеснувшую на горизонте молнию. Точно не сказать — из окна ему плохо видно. Дазай в окно не смотрит — незачем. Он не дурак и не станет тратить время на созерцание бури где-то там, снаружи, когда прямо здесь в его распоряжении есть личное солнце. Теплое, нежное. Только руку протянуть. — Знаешь, Куникида-кун, я ведь страшно боюсь грозы. — задумчиво произносит он. Карамель звонко хрустит на зубах, липнет к языку, крошками оседает на губах. (Доппо на них не смотрит) — Правда? — обеспокоено вскидывает брови он. — Не-а. Куникида тихо фыркает, давясь смешком. Дазай смотрит на него, пожалуй, немного нежнее, чем следовало бы. Они сидят молча, только Дазай изредка шуршит фантиками и хлюпает чаем. Дурацкая привычка — думает Доппо. Тогда босая ступня под столом чуть касается его собственной, и от этого маленького жеста у Доппо все тело прошибает, точно молнией, точно электрическим разрядом. Дазай не двигается, Куникида тоже не двигается, и, кажется, не дышит. Медленно поворачивает голову к напарнику. Ловит его взгляд — взгляд-просьбу, взгляд-приглашение. — Можно сегодня к тебе на футон? Над ответом Куникида размышляет не дольше секунды. — Можно.