Помоги мне уснуть

(Плохо. До боли в висках, до скрипа зубов и рваных бинтов плохо.) Дазаю не на что жаловаться — в конце концов, он сам выбрал эту работу. Просто бывают хорошие дни, а бывают паршивые. Дни, когда все хреново с самого утра. Когда сам весь как обнаженный нерв. Когда днем — беготня по местам преступлений, кровь, запах дыма и звуки сирен; вечером — отчеты и забытые на столе стаканы с кофе. Как раз к вечеру Дазай понимает, что причина, на самом деле, вовсе не в работе. Обычный день это. Из разряда хороших даже. Просто отчего-то именно сегодня Дазаю необъяснимо паршиво быть (в агентстве). Но ему и в петлю, и под машину совсем не хочется. Не сегодня. Не вариант. Вытаскивать все равно некому. (Потому что Куникиде сейчас отнюдь не легче) На работе они об этом не разговаривают — времени нет. И дома тоже не разговаривают: здесь после совместного ужина каждый прячется в свою комнату-раковину. Дазай хочет поспать. Сон — последнее и, наверное, его единственно верное решение на сегодня. Сон сотрёт уходящий день и приблизит новый, а там уже будь что будет. Дазай думает об этом, когда выползает из душа и с глухим стуком падает на футон — прямо так, с мокрыми волосами и в одних трусах. Доппо спать не может: вот сначала закончит работу и только потом пойдет. Дазай настаивает — брось, завтра доделаешь — без толку. Куникида непоколебим в своем желании следовать плану. Не отбиваться от графика. Пятилетку не в три, а в одну ночь перед дедлайном — как и всегда. У Дазая на Куникиду свои планы вне всяких графиков. Дазай предлагает компромисс: если ты чуть полежишь со мной... ...и Куникида, немного помедлив, соглашается. Легким движением снимает очки и распускает ленту в волосах. Ложится у Дазая под боком и накрывает ладонями испещрённую рубцами спину: одними подушечками пальцев нежно оглаживает лопатки, проходится по каждому выпирающему позвонку, по каждой свежей царапине. Дазай довольно жмурится, выгибается в спине и ерзает, придвигаясь ближе. Чувствует чужое дыхание, чужое тепло кожей — как губка, впитывает. Млеет. Тянет вымученную (настоящую) улыбку. И про себя думает, что сейчас, в это самое мгновение, день перестает казаться ему таким уж паршивым. Дазай проваливается в сон, как в овраг. Ему снится кровь, запах дыма и вой сирен. Снятся выстрелы и битое стекло. Все тот же сон: с годами меняются лишь некоторые детали и — редко — лица. Кровь на руках — не его. Убивал не он. Не то. Не с ним. О таком уже никак не забыть, но помнить — еще больнее. Дазая прошибает холодным потом. Дазай просыпается. — До...Доппо! — хрипло зовёт он сквозь сон, — Доппо! Куникида!... Зовет и кричит, как кричат утопающие. Дазай и правда будто тонет: воздух вдруг становится плотным и вязким — не вдохнуть. Он беспомощно барахтается и захлебывается в нем, как в воде — зацепиться, ухватиться не за что. Не за кого. Дазай открывает глаза — рядом никого и холодные простыни. Он последним усилием сбрасывает с себя тревожный сон. Сбрасывает сбившееся одеяло на другую половину футона — Куникиды нет. Дазая мелко потряхивает. В голове, как сломанная пластинка, крутятся одни и те же искаженные образы. Они горячей кровью стучат в висках и отдают дрожью на кончиках пальцев; они кажутся такими реальными, что в сонном бреду Дазай почти готов в них поверить. Ему срочно, сейчас же нужно убедить себя в обратном. Но Доппо рядом нет. Ушел. (Дазай думает, наверное, наивно с его стороны было полагать, что останется) Может, его и вовсе никогда здесь не было? Может, Дазай и правда сейчас бредит? Дазай сейчас тяжело дышит и до крови кусает пересохшие губы. Куникиды по-прежнему нет — один только забытый на столе блокнот напоминает о его существовании. И прямо сейчас Дазай готов разнести всю спальню, или даже квартиру, а может и всю Йокогаму разом... ...но ничего из этого, к счастью, не происходит. Потому что Куникида возвращается. Возвращается и молча замирает в дверях. А затем осторожно, точно к клетке со львом, приближается к футону. Медленно опускается на самый его краешек. Кладет широкую ладонь Дазаю на грудь, удерживая, мешая встать. И смотрит так испуганно, обеспокоено. Такой хороший, такой правильный. Такой дурак. Дазай смотрит на него безумными глазами, будто и правда бредит. Лихорадочный ужас мгновенно сменяется праведным гневом. Как ты мог, думает Дазай, как мог уйти, бросить? Горечь обиды поднимается в груди, жжет и колет, и неясно, что с ней делать. Такого с ним еще не случалось. Это не он. Не его. Это вышло наружу что-то по-детски хрупкое, далекое и уязвимое, давно уже им забытое. И Дазаю хочется, правда хочется сейчас по-детски расплакаться. Не из-за сна, не из-за Доппо или плохого дня, а просто так. Из-за всего. Плакать громко и безотчетно, как плачут все младенцы. Но вместо этого он молча тянется к Доппо: руками обвивает шею, удерживает — крепко, не шевельнуться. — Опять кошмары? — тихо спрашивает Куникида. — Да. — с хрипом отзывается Дазай. — Сиди, — Куникида мягко отстраняется и выпрямляет согнутые в коленях ноги, — Сейчас принесу тебе воды. Как и обещал, Доппо возвращается со стаканом. Дазай торопливо выпивает воду и смотрит на Куникиду через толстое граненое стекло. В нем резкие очертания размываются и тот кажется совсем нереальным, словно призрак. (Дазай снова допускает мысль о том, что всё ещё просто бредит в сонной горячке) Они сидят молча. Куникида неотрывно смотрит на Дазая. Догадывается, чувствует, что сделал что-то не так; но не сможет узнать, пока об этом не скажут прямо. Дазай убирает стакан на тумбочку и садится на одеяле. — Почему тебя не было в постели? — первым нарушает тишину он. — Ушел работать на кухню, — с невозмутимостью каменной глыбы отзывается Доппо. — Директор раскопал в архивах одно заброшенное дело, и я намерен раскрыть его до конца месяца. Вот и приходится... — Стоп, — вдруг резко перебивает Дазай, — Не надо. Куникида непонимающе хлопает глазами. В слабом свете ночника под ними ещё отчетливее видны синяки и ранние морщинки. — Не надо что? Работать? — нервный смешок сам собой слетает с искусанных губ. — Именно. — Дазай не смеётся, не улыбается. Сейчас его голосом решительно можно разрезать волны и остужать виски в стакане. — Брось пока работу и ложись. Велика потеря — завтра встанешь и всё доделаешь. Куникида обреченно вздыхает. Думает. Дазай знает — Доппо с ним не согласен. Просто решает сдаться. Решает уступить. Потому что оба прекрасно знают, какой Дазай эгоист. Он этого никогда и не скрывал. Потому конкретно сейчас Дазаю поебать на дело, на директора, на списки и графики. Он уже достаточно их увидел, достаточно перепортил — только бы притормозить, остановить, уберечь. (разумеется, для себя одного) Вот и сейчас — хватает за запястье и держит крепко-крепко. Тормозит, останавливая неостановимое. Доппо сильнее, запросто может из его хватки вырваться... ...но он сидит перед Дазаем, не шевелясь и не дыша. Ловит его взгляд — лихорадочный, идущий. Как у загнанного в угол зверя. «Не уходи» «Не бросай меня так» «Побудь со мной еще» Куникида знает: это не просьба и не предложение. Куникида все смотрит: взгляд напротив обезоруживающий и острый, лезвием ножа вонзается под ребра, в самое мясо. Больно. Не в первый раз с ним такое. И все же слишком трудно к этим взглядам привыкнуть. (К Дазаю Куникида привык давно, а обратно уже никак) Он вновь вздыхает и убирает на низкий столик очки. — Хорошо. Я лягу. Дазай ничего не отвечает, лишь покрепче вжимается в Доппо, обнимая всеми конечностями разом. Хватка у него железная, спина и руки мокрые. Горячее дыхание обжигает щеку. Куникида обнимает его в ответ и чувствует, как комом в горле встает жгучее чувство вины — за то, что не предусмотрел, что вот так ушел, что оставил одного. Считай, бросил. Для напарника это непозволительная оплошность. Куникида гладит острые лопатки, вырисовывает невидимые узоры на узкой спине. Чуть отстраняется и высвобождает одну руку, чтобы коснуться щеки Дазая: невесомо провести большим пальцем, спуститься ниже, очерчивая подбородок и контур губ. Доппо тянет улыбку — хочет виновато, а получается устало и как-то совсем тоскливо. «Прости» Обида без слов, и извинения тоже — без слов. Только касания. Иногда им достаточно и этого. Вот как сейчас, когда Дазай вместо ответа жмется еще сильнее; ловит ладонь Куникиды и начинает медленно, нежно целовать мозолистые пальцы — каждый по очереди. Доппо облегченно выдыхает. Знает, что Дазай на него не злится, и не злился бы даже безо всяких извинений. Но знает и еще кое-что: Дазай не доверяет ему настолько, чтобы верить — не уйдет. Не оставит. Но Доппо очень хочет, чтобы он все-таки знал. Чтобы поверил. И тогда он прижимается ближе, обнимает за плечи, носом зарывается в ещё слегка влажные волосы. Целует за ухом, чуть прикусывая мочку. Шепчет: — Я рядом. Чувствует горячее дыхание в районе шеи, холодные ладони на спине и тепло губ, замерших в миллиметре от острых ключиц. И слышит в ответ чуть приглушенное: — Я знаю. В полуночном мраке комнаты не видно наверняка, но Куникида уверен — Дазай сейчас улыбается. И это знание на мгновение делает уходящий день чуть менее паршивым.