Помоги мне уснуть

Вообще-то, Куникида никогда на это не подписывался.  В его трудовом договоре изначально (да и после) не было ни слова о спасении непутевого напарника от самого себя.  На бумагах этого нет, на словах тоже, но в голове у Куникиды — есть. Оно. Беспокойство: тихое, ждущее. Вязкое, утягивающее за собой. В худшие дни оно особенно явно мешает думать и жить. Душит, перекрывая весь кислород. Куникида никогда не позволяет этому чувству овладеть собой полностью. Он собирается с мыслями, поправляет ленту на шее и кладет в карман брюк потертый блокнот. Куникида, как и всегда, ищет, и неизменно находит. В вересковых зарослях — промокшего и посиневшего  В ванной — кровавыми реками по венам. В уборной — и два пальца в рот. Наверное, он уже привык ко всему этому так же, как и к другим издержкам своей нелегкой работы.  Если только тупую боль в груди и дрожь в руках можно считать издержками. Куникида устает до пугающей пустоты в том самом месте, где болит, но убеждает себя в том, что оно того стоит. Он смотрит в чужие темные, вязкие глаза, будто надеясь разглядеть в них признаки благодарности или хотя бы раскаяния. Дазай взгляд прячет и молчит. Куникида поджимает губы и трет покрасневшие глаза — больно. С этим так каждый раз. И каждый раз в голове мантрой: Терпи Держи Береги Будь то яд, лезвие, петля или мост над рекой — Дазай всегда крайне изобретателен. У Куникиды же на все проблемы одно решение: работа. Работа, работа, работа без конца. Отчеты, квитанции, налоги, подчиненные... Дазай знает: напарник стерпит что угодно, если того потребует Идеал. Куникида знает, что иногда идеалами можно пренебречь. Ведь иногда достаточно уже и того, чтобы не умирал хотя бы один. И он живет: спасая, умирая, играя в кошки-мышки с собственным прошлым. Куникида ему кажется слишком хорошим, слишком чистым для того, чтобы связывать с собой. Дазай поправляет белоснежные бинты у запястья и отходит чуть в сторону. Держит дистанцию.  Куникида хватает его за руку — крепко и больно, поверх шрамов и бинтов. Смотрит в глаза сквозь холодный блеск очков. И бежать некуда. Дазай окружен, но руки одергивает и прячет в карманы плаща. Делает еще шаг назад. Надевает привычную улыбку. Втягивается, как рак-отшельник, в свой панцирь. Куникида молчит. Его зеленые глаза в свете уличных фонарей немного отливают речным илом, и Дазай горько усмехается. Это все он. Настоящая катастрофа. Груз, цепями прибитый к ноге утопающего. Ничем хорошим такое не заканчивается. Дазай убирает улыбку и смотрит напарнику прямо в глаза. Смирись Отпусти И прости. Для груза Дазай слишком уж легкий — будто одни кости да кровь, наспех завернутые в изорванный грязный плащ. Или это просто Куникида сильный. Или просто привык вот так носить его, потерявшего сознание, на руках.  Когда Дазай наконец приходит в себя, Куникида его не держит. Держат только цепи — не метафорические, реальные — которыми он крепко прибит к кровати. Чтобы не побежал снова топиться и вешаться. Дазай безуспешно пытается пошевелить рукой и разочарованно вздыхает.  Он снова спасен и снова жив, но отчего-то это знание не вызывает у него ни облегчения, ни благодарности. Немного только — сожаление за потраченное время напарника.  (Напарник за стенкой медпункта терпеливо ждет разрешения войти) (Он его не получит) Он живет в отчаянной попытке догнать, поймать ускользающее. Приблизиться к идеалу. К Дазаю приблизиться. Но подойти на шаг вперед, когда тот делает шаг назад — ничего. Ноль. Пустое усилие. Куникида это понял давно. Просто отчего-то еще не потерял надежду.  Просто отчаянно хочет быть рядом. Ближе, еще. Чтобы расстояние в ноль, кожа к коже и губы к губам. И Дазаю на самом деле тоже — хочется. Именно поэтому сегодня после работы он пойдет в бар, подцепит там одинокую красотку, а потом снимет им номер в каком-нибудь дешевом лав отеле. Забудет о вчерашнем дне и в который раз осознает, что это все не для него. Не для них. Он — не для Куникиды. Этому нужно лучше, правильнее. Проще. Дазай не такой и уже вряд ли когда-либо станет лучше. А Куникида в него еще верит — вдруг понимает он, глотая колючий ком в горле. Верит упрямо и слепо. Как дурак. Дурак и есть. Безнадежный. Дазай смеется — надрывно и звонко, как лед в бокале.  Дурак, дурак, какой же он дурак… Он накидывает мятый плащ и набирает знакомый номер с иконкой-блокнотом. Едет в такси. Взлетает вверх по ступенькам, переступает порог, бросается на шею и вдыхает такой знакомый запах. Выдыхает алкоголем. Куникида на это морщится и ворчит, но все равно осторожно проносит его в тесную ванную. Ноги не слушаются: Дазай спотыкается о порог и больно ударяется плечом о дверной косяк. А дальше провал.  Дальше все почти как во сне, и просыпаясь Дазай не вполне уверен, что действительно больше не спит. Что его рука в светлых волосах, что чужие мягкие губы едва касаются его лба, свежая футболка на нем заметно большемерит, а постель теплая-теплая. И ему, на удивление, вовсе не хочется сейчас же сбежать и спрятаться. Неожиданно все это кажется ему очень правильным. Гармоничным. Необходимым. Как если бы в поломанный механизм наконец добавили недостающую деталь. Как если бы каждый день он вот так просыпался в объятиях Куникиды Доппо.