Помоги мне уснуть

Простыни белые, стены белые, потолки и свет тоже — белые. Как чистый лист. Белая кожа и белые бинты. Опутанный десятками проводов и трубок, Дазай почти полностью сливается с блеклым больничным окружением. И в этой идеальной, слепящей глаз белизне палаты только темное пятно волос на подушке выглядит инородным. Дазай спит. (Куникида не спускает с него глаз.) За пришедшие две недели Дазай ни разу не очнулся и ни разу с ним не заговорил. Его дыхание и сердцебиение едва заметны — их поддерживают искусственно. Только поэтому его еще можно с натяжкой назвать живым. Дазай спит, и Куникида бледным приведением слоняется у его палаты. Ацуши беспокоится и нервно ходит по коридору кругами. Боится заговорить. Ему тоже тяжело, но он и так уже много выплакал. Многое — семпаю в жилетку. Тигр не из тех, кто станет сильно уходить в себя. Но Куникида за все время не проронил и слезинки. Нельзя. Не ему. Если он продолжит ломаться на глазах у коллег, если не будет держаться каменной стеной, то сделает только хуже. Поэтому он. Держится. Собирается по кирпичикам заново. Или скорее насильно склеивает между собой неподходящие детали пазла (куда пропали остальные детали?). Замазать круги под глазами, поправить смятый воротник и красную ленту вокруг шеи завязать — да потуже бы, удавкой бы… …но нельзя. Он не может так его разочаровать. Не может сдаться, и потому проживает свои привычные дни. Ходит на собрания, сдает отчетность, раздает указания. Смотрит на опустевший стол. Иногда вытирает с него пыль. Пьет по пять кружек кофе в день и не пропускает будильники. На одном из собраний Ацуши робким голосом предлагает принести в палату фигуру из тысячи бумажных журавликов. Вдруг это хоть как-то поможет, добавляет тихо. Дазай-сан ведь любит оригами. Куникида проглатывает ком в горле и заторможенно кивает в ответ. Затея, конечно, бессмысленная, но отбирать надежду у ребенка еще бессмысленнее. Хочет помочь — пускай помогает. (Хотя чем уж тут поможешь…) Вечером Куникида сверлит взглядом стопку офисной бумаги на столе. Вынимает из нее один лист. Вертит в руках. Раздумывает. Тысяча — это много или мало? (Почти месяц беспробудного сна — это очень много. Ужасающе много.) Птица получается неровной, не такой, какой задумывал ее сложить Куникида — но в этом, наверное, тоже есть какой-то особенный шарм. Он держит ее в руках осторожно, будто живую. Чувствует странное покалывание в груди. Думает, что у Дазая есть все основания любить оригами. (Куникида думает, любил ли Дазай по-настоящему хоть что-нибудь? Кого-нибудь?) Боится, что правда может ему не понравиться. Каждый день Куникида приходит к Дазаю поговорить. Вполголоса, шепотом, дрожью связок, комом в горле. Хочется о хорошем, о бытовом, но получается как обычно — о болезненном. О сожалениях. Вопросами без ответов. И столько всего не сказано, не сделано. Не успето. Куникида заранее сожалеет. Он говорит как никогда много, и Дазай от начала и до конца выслушивает его монолог. Его исповедь. (Отчего-то Куникида уверен, что он действительно слышит.) Куникида засыпает на стуле у койки, и ему уже в который раз снится, что Дазай открывает глаза. Каждый день Куникида складывает фигуры из бумаги. Куникида знает: сделай он хоть десять, хоть сто тысяч таких журавликов — ничего уже не изменится. Он просто хочет занять руки. Занять голову. Птицы в его огрубевших и жестких пальцах безмолвны — птицы за окном летают низко и громко кричат. Плохой знак. (Куникиде тоже хочется закричать.) И закричать, и упасть на колени, и зарыдать громко-громко. Но он стоит. Слушает. Кивает, как китайский болванчик, в ответ на каждую неутешительную фразу. Йосано нервно кусает губы и сжимает стянутую медицинской перчаткой руку на его плече. Роняет безнадежно-сухое: готовься к худшему. Врачи в клинике говорят, что надежды мало, а сам Дазай уже все равно что живой труп. (Куникида по-прежнему боится взглянуть правде в глаза.) Куникида крепко сжимает между своими ладонями его ладонь: холодную, и правда как у трупа. Растирает, греет своим горячим дыханием — будто в мороз отдает последнее тепло. Будто и правда надеется вдохнуть жизнь. (Если бы мог, давно бы отдал свою. Все верно — суициднику бы жизнь отдал.) Ведь это его, Куникиды, вина, что все так получилось. Это он тогда не среагировал. Не подумал. Упустил момент, позволив этому придурку подставиться вместо себя. Это он…не уберег. (Это он бесконечно срывался на Дазая, но в итоге сам оказался худшим из напарников.) Проходит еще два месяца, и до тысячи журавликов остается чуть меньше сотни. В идеально выверенном расписании замдиректора совсем ничего не меняется: дом — работа — палата. Ночь у больничной койки. Ночь в полубреду. Такая теперь у него жизнь. Каждую ночь Куникида видит кошмары. (Каждое утро Куникида просыпается, а он — нет.) Каждый день Куникида молится, хотя и в богов-то никогда не верил. Куникида в чудеса никогда не верил — не верит и сейчас. Просто повторяет заученные до автоматизма действия, путаясь в дрожащих пальцах, и соленые капли портят идеально ровную гладь бумаги. Мелкие царапины, трещинами рассыпавшиеся по его ладоням, портят когда-то идеально отлаженный образ. (Каменная стена крошится, обрушиваясь.) Дазай по-прежнему бледен и молчалив. Куникида склоняется над ним, гладит лоб, распутывая темные пряди. Так близко. Так привычно. У его напарника невероятно длинные ресницы, мелкие морщинки вокруг глаз и едва заметные веснушки у носа. Это то новое, что Куникида обнаружил в нем за эти два бессонных месяца. А еще — что у Дазая очень мягкие волосы (почему он раньше этого не замечал?) и неожиданно гладкая, нежная кожа рук. Его бы такого прижать к себе: почувствовать живое тепло, стук сердца, и встряхнуть бы, как всегда, чтобы очнулся, чтобы открыл глаза и смотрел. Прижаться губами к посиневшим губам, отдать в легкие свой воздух — как и всегда. (Куникида понимает, что теперь все это не менее бессмысленно, чем бесконечные бумажные птицы. ) Капли продолжают стекать с его щек, мокрыми пятнами оседая на подушке и чужом бледное лице, и тогда он больше не сдерживается: рыдает и кричит не в мыслях, а вслух, пока не закончится голос, пока кричать уже будет нечем. (И плевать, даже если Йосано услышит. Она должна все понять.) Куникида вытирает очки и лицо платком, убирает его обратно в карман. Оставляет на прикроватной тумбе последнего — тысячного — журавлика, и с тихим скрипом закрывает за собой дверь. Дазай по-прежнему не просыпается.