Стреляйте!

— Сударь, вы подлец! - с отвращением отпарировал я,- Как только смеете оскорблять мою сестрицу и нашу фамилию?! — Извольте, я лишь сказал чистейшую правду. Осаму добавил это поспешно и без всякого фанфаронства, которое высказывалось во всех прежних его обращениях. Даже лицо искривилось в безмолвной ненависти ко мне. — Что за вздор! - послышалось где-то из толпы гостей, что в ужасе заглядывали в наши лица. В тот момент я потерял контроль над собой и своими последующими действиями, потому, недолго думая, я бросил перчатку свою в лицо хаму. Народ разразился оханьем и аханьем, ведь означать это могло неминуемое… — Так что ж… Неужто вызываете? — Несомненно! - улыбнулся с побеждающею отвагой я, - Мой товарищ, и в общем светлейшей души человек, капитан Рюноске будет у вас завтра в полдень. — Вам это даром не пройдет, милейший! Сердце Осаму стукало, и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче, чтобы скрыть свое возраставшее волнение за маской бесстрашия (бьюсь об заклад, что именно эти чувства испытывал в то время этот дурак). Я пошел вон из, переполненной сборищем, душной залы. Что было после - не знаю и знать не хочу! Одно утверждать могу несомненно: некое смятение и негодование я мог разглядеть, оборачиваясь наконец перед выходом, у дворянина и прежнего сего приятеля моего, в глазах. Знал бы я, до теперь, чем кончится эта встреча — не ходил бы на сие мероприятие и подавно! Да вот только… *** — Друг ты мой, - с презрением проговорил вдруг вошедший Достоевский. - С ума ли выжил ты окончательно иль жить надоело? — Не стоит сих речей, Федор, прошу! — Часа два ранее, к твоему сведению, ворвался ко мне взбалмошный капитанишка (Рюноске, кажись), узнаешь? - продолжал, не слушав и в горячке, приятель, - Узнаешь! По глазам вижу, что узнаешь. Так вот. Обьявил он мне, невзначай, будто не для кого не новина, что на Волковом поле, на завтрашнем рассвете, вы деретесь, отстаивая свои слова в перепалке. Что за глупость, Дазай? Поведай уж мне наконец! — Скверно доложил, но и тому бывать… Молодняк все же, тому простительно. Осаму торопливо выводил пером по бумаге, оставляя за собой незамысловатые строки. В жалости он вскрикивал; что-то вычеркивал и обводил, не обращая достойного внимания на гостя подле. — Прошу простить мою гадкую мстивость и духовность, но я назначил тебя, мой почтеннейший товарищ, секундантом в ближайшей сатисфакции с дворянином Накахара, что совершиться, как ты уже и сам мне доложил, завтра по утру. Полагаюсь на то, что ты не откажешься от стой губной участи и останешься моим другом и подальшее, впрочем недолгое, время моего бытия. Федор в ужасе, с неким сожалением в нутре, глядел на Дазая, явно остолбенев от речи, что прозвучала минутой ранее. — Как же похабно и мерзко с твоей стороны вручать меня в грех. — Федор, все в твоих руках, помилосердствуй! — А ты думаешь, мне не жалостливо тебя? Ты думаешь, мне в удовольствие смотреть, как тебя будут убивать? Человек я аль нет, по-твоему? — Вестимо, товарищ, знакомо дело… — Да, друг ты мой, рассуди сам; разум-то ведь у тебя есть, чтоб в полной мере рассудить: ведь я и сам знаю, что по-человечеству должен и на тебя, грешника, смотреть снисходительно и милостиво. - Федор замолк, словно припоминая чего лишнего, - Да вот только, стрелять с четырех шагов - верная погибель, понимаешь-с меня? Осаму отложил дело в сторону и обратился к собеседнику, с упрашиванием в глазах, словно тот самый арестант, что на каторгу неминуемую идет и молит унтер-офицера о спасении. — С четырех?.. — Именно! Это несказуемая подлость, как только язык у этого капитанишки повернулся такое сказать?! Дазай самодовольно хмыкает и подтверждает в уме, насколько сердит дворянин, что назначил стрельбу с четырех шагов. — Милейший Федя, молю, выполни сие последние желание: будь секундантом моим, увидь первым погибель мою и обречение на славную участь… — Ну, да уж что! Уж так и быть, для тебя! Знаю, что грешу, но уж так и быть… — Благодарствую великое. — Уж не стоит… Как пристрелишь его, выпьем с тобою вина, которое я храню подавно, - Достоевский еще раз хорошенько взвесил свой поступок и добавил, - Не смей только прощальные письма писать… Плохой знак. Напиши только записку о самоубийстве своем, так заведено.. Все, пора мне к сему капитанишке ехать, как следует договорюсь за это делишко и по утру к тебе. Федор выскочил из хаты, тихо выругавшись себе под нос о том, какой грех и беду взвалил на свои, и без того, хрупкие плечи. Осаму досмотрел в окне, как приятель сел в карету и поехал в звенящую даль, и вновь начал писать завещания и прощания. Долго он переписывал, обдумывая каждое слово, неустанно выкидывая помятые листы в урну. *** — Дельце устранено, ишь наглый капитанишка! Все никак не хотел идти навстречу моим предложениям, но я - великий и милосердный, таки смог устроить и нам на радость! - Достоевский обратился с некой фамильярностью к товарищу, - Стреляете из лепажа, привезенным батюшкой этого сударя (он указал в мою сторону), на смерть с семи шагов, выпрашивал более, но ни в какую! Уточняю я это неспроста, слышал краем уха, пока, мой милый друг Акутагава, пытался повторить мне тоже самое. Он многочисленно запинался и простил милостыни за то, что не смог устоять на своем. Мне было не до него, и в самом деле руки мои были в ужасном треморе от услышанного: «Стреляет первым дворянин Осаму Дазай». Ух, знали бы вы, как мое сердечко трепетало от ужаса в тот момент! Осаму — один из лучших стрельцов в нашей окрестности, великий и почтенный, поговаривали, что он стреляет с шести, а то и с пяти лет. Но деваться было некуда, я был обречен. Врача подле не было, хотя он и вправду был бестолку, ранений быть не могло, только верная погибель, что поджидала одного из нас. Секунданты зарядили пистолеты, вручили их нам и осмотрели тщательно каждого. Детали, что могли задержать пулю — снялись тотчас же. Разум мой в то время поплыл, память ослабла, а ноги подкосились. Мы отошли на, отмеренное заранее, расстояние и уставились друг на друга. Для меня наступило странное время: точно туман упал вдруг передо мною и заключил меня в безвыходное и тяжелое уединение. Припоминая это время сейчас, уже долго спустя, я догадывался, что сознание мое как бы тускнело изредка и что так продолжалось, с некоторыми промежутками, вплоть до случившегося бедствия. Я убежден положительно, что во многом тогда ошибался, например в уверенности, что меня застрелят и я холоднокровно упаду на землю. По крайней мере, припоминая впоследствии и силясь уяснить себе припоминаемое, я многое узнал о себе самом, уже руководясь сведениями, полученными от Акутагавы. Я слишком болтлив и говорю сейчас это, будто в бреду, тому-с пора приступать к сути… Осаму стоял, словно вкопанный, не смотрел на меня, а куда-то далее. Не могу передать ясную мысль, но этот взгляд пробудил мурашки по моему телу, заставил ослабеть руку, что бессмысленно держала курок в попытке стрельбы. Секундант моего противника (странный мужичонка, позже я узнал, что он не здешний Дворянин и давний друг Дазая) отсчитал время и крикнул, словно пронзил мое сознание ножом, «Стреляйте!». Я закрыл глаза, возможно, сглупив от страха и беспомощности моей. Воздух пронзил звук выстрела, я будто и вправду почувствовал, как пуля рассекла мою плоть и поразила сердце. Я не раскрыл глаз, пока не услыхал душераздирающий крик Достоевского. Он, словно в агонии, подбежал к мертвому телу моего былого приятеля. Кровь струей лилась из виска Осаму, разливаясь на зеленую поляну. Я увидал невозможное, то, что и вправду быть не могло. Он убил себя? Для чего этот глупец сделал это?! Моя пуля полетела вверх, означая, уклон от борьбы. Бледный силуэт мой подбежал к Дазаю, что с устрашающей улыбкой смотрел, казалось, прямо в душу. Я обнял его. Неистово и по-стыдному, словно любимую женщину. Все еще помню этот момент. Отчетливо вспоминаю именно этот эпизод, туман сознания отступил и я здраво смотрел на ситуацию. Руки мои сжимали черные, как смоль, волосы; слезы скатывались по лицу, падали на белоснежную рубашку; крик, неистовый и совсем не родной, вырывался из моих уст. (Все эти подробности, на следующий день, поведал мне мой товарищ, что в исступлении глядел на это). Мое сердце разрывалось в муках, его терзали ужасы, что окутали тот день. Меня разлучил Рюноске, юноша, что онемел от такого страха. Я предал его, заставив пойти моим секундантом и я виню в этом только себя и свою глупость, ненасытную, точно звериную, злость, что заставляла меня творить сей ужас.