Жена на никого

• ────── ❀ ────── •

Bad Omens — Nowhere To Go

      Препятствие, на которое она так тяжело взбиралась, обернулось пьедесталом. Они с Итачи стояли на пороге святилища, возвышаясь над толпой, и теперь фигуры перед ними казались мельче. Итачи не склонял головы в ответ на поклоны, глядя больше как-то сквозь людей, принимая их покорность как нечто должное. Аюми, следуя его примеру, тоже осталась неподвижной.       Гости не скупились на учтивость, склоняясь так низко, будто стремились коснуться лбами земли. В этих смиренных — покорных — движениях не было истинного почтения ни к ней, как к жене господина Учиха, ни к самому Итачи, ни к его уж очень древнему роду. Превозмогая внутреннюю неприязнь от необходимости кланяться тем, кто младше или, в их глазах, ниже по происхождению, благородные господа и дамы послушно исполняли ритуал. Новый порядок не оставлял им иного выбора.       Аюми смотрела на строй перед собой. Лица терялись в толпе: с каждым рядом мужчины в одинаковых чёрных костюмах всё сильнее сливались в единое тёмное безликое пятно. Женщин различить было легче — в праздничных кимоно и с замысловатыми причёсками они пестрели яркими бутонами на фоне этой чёрной листвы. Но и они, со склонёнными головами, лишались индивидуальности, становясь лишь частью общего узора. Взгляд упрямо искал, за что зацепиться в монотонном море тел, но удавалось выхватить лишь случайные мелочи: серебро в короткой стрижке у кого-то в восьмом ряду, угловатую худобу плеч высокого мужчины чуть поодаль и длинную острую бородку его соседа.       Аюми бережно сохраняла эти детали в памяти, надеясь хотя бы так различать гостей при необходимости. Старая привычка, привитая родителями, или же тихое предчувствие: в их кругах любая мелочь со временем приобретала вес. И даже такое, на первый взгляд, незначительное знание — кто и какое место занимал в рядах — однажды могло стать решающим.       Взгляд Аюми скользнул к последнему ряду. Словно почувствовав это, один из мужчин едва заметно приподнял голову. Их глаза должны были встретиться, но солнце ударило в стекло его очков, и вместо взгляда она увидела лишь резкий ослепляющий отблеск.       Дыхание сбилось. В груди отозвался тревожный колокольчик — знакомый, почти забытый. Этого хватило, чтобы узнать его взволнованную трель: она снова была маленькой девочкой, замершей в ожидании выговора, лишних часов тренировок или изматывающей уборки за малейшее непослушание.       «Вот же глупость. Что ему здесь делать?» — Аюми сглотнула, силой прогоняя наваждение. Чтобы не выдать дрожи, она поспешно перевела взгляд на цветочную арку поодаль, надеясь найти спокойствие там.       Отец и матушка держались прямо. Лишь ото-сан чуть склонялся, сильнее сжимая рукоять трости — своего бессменного спутника. Историю его увечья, как и многие детали их жизни до обретения богатства, родители от неё прятали. А Аюми никогда не задавала вопросов: в их семье считалось, что знание о «прежних временах» лишь тяготит благородную даму, которой ей суждено было стать.       Но это не значило, что об истории отцовского увечья не ходило слухов. Чаще других шептались об одном: будто его тяжело ранили в кровавом «переделе территорий». Дома об этом вспоминали вскользь, ограничиваясь словами вроде «сферы», «границы», «сорвавшиеся договорённости» и быстро замолкали, давая понять, что тему лучше не затрагивать. В детстве, Аюми не понимала ни этих формулировок, ни необходимости в такой секретности, усиливавшейся при посторонних. Лишь со временем стало ясно: речь шла о несколько ином мире, более жестоком, чем остальные привыкли видеть. Где влияние отстаивали силой, а лишние слова могли стоить дорого. Так что Аюми давно усвоила: молчание — золото, а догадки или возможные выдумки о том, почему отец обращался с оружием с пугающей уверенностью, лучше было оставлять при себе.       Трость всегда бросалась в глаза — тяжёлая, с массивным набалдашником; скорее символ устрашения, чем опора. Её вид отзывался в Аюми неприятным холодком, и она привычно отвела взгляд от рук отца, концентрируясь на его лице. Господин Шимура выглядел довольным. Он не улыбался, рот казался суровым и неподвижным, будто высеченный из камня, но в глазах мерцало торжество: всё шло как задумано, они ещё на шаг приблизились к своей цели.       — Аюми, — позвал Итачи.       Его голос вывел её из оцепенения. Обернувшись, она неосознанно скользнула взглядом по отцовской трости, но тут же перевела всё внимание на протянутую ей руку Итачи.       Родители, как и все остальные, остались там — внизу, в отдалении. Ближе всех теперь был он. В этом виделась ирония, но смеяться не хотелось — рядом с Итачи вообще редко тянуло на смех. Однако в его присутствии Аюми вдруг нашла неожиданное для себя преимущество: его холодная собранность и отрешённость от общего возбуждения действовали отрезвляюще. Часть этой невозмутимости передалась и ей, становясь лучшим подспорьем перед тем, как им придётся принять на себя лавину поздравлений.       Аюми уже привычно взяла Итачи под локоть. Жест пустяковый, почти невинный, но она не сомневалась: гости ещё долго будут обсуждать эту вольность, как и ту при появлении у входа в святилище. В этом не было катастрофы, но в заскорузлом, цепко держащемся за ритуалы обществе любой выход за рамки канона становился пищей для пересудов. Аюми надеялась, что всё спишут на беспечность молодости или на искреннюю близость между новобрачными — теперь, когда они стали мужем и женой, это выглядело уместно. Но кто знал, к каким выводам на самом деле придут те, кто привык видеть во всём скрытый смысл.       Если не брать в расчёт предвзятость толпы, до этого момента всё было бы идеально. Но существовала одна деталь: Саске был где-то здесь. Мысль о нём следовало отсечь, вырвать с корнем, но она упрямо возвращалась, стоило лишь вспомнить протокол церемонии. Именно Саске и Сакура по правилам должны были одними из первых принести свои поздравления.       После своей недавней выходки Аюми не знала, чего ждать от Саске. Ей оставалось лишь надеяться, что он предпочтёт промолчать и подчиниться обстоятельствам. Ставки были слишком высоки: вокруг стояли десятки свидетелей и влиятельных партнёров, от чьего расположения зависело их общее будущее. Любая искра могла вызвать пожар: от ядовитых сплетен в кулуарах до заголовков в продажных изданиях.       В закрытом саду не было лишних камер — родители, разумеется, предусмотрели всё. Охрана рассредоточилась в толпе, действуя столь незаметно, что обыватель и не заподозрил бы их присутствия. Это объясняло, почему персонал так оперативно и тихо увёл Сакуру в сторону, не позволив их заминке перед святилищем нарушить ход церемонии. Казалось, неожиданности исключены. И всё же странное, липкое беспокойство заставляло Аюми вглядываться в лица гостей. «Нет, — оборвала она себя, — не стоит об этом думать».       Итачи повёл их к пышно украшенной цветочной арке. Шаги давались легко, Аюми даже улыбалась, и всё же её не покидало чувство, что её ведут на эшафот для оглашения приговора. По обе стороны дорожки гости стояли шпалерами, напоминая холодные изваяния с оценивающими лицами — не свидетели торжества, а безмолвные судьи. Их взгляды скользили по ней, словно ощупывали по нагому телу, ища за что зацепиться. От этого кожа казалась липкой, осквернённой, а единственная мысль, возникавшая при каждой встрече глазами — не позволить всему копившемуся омерзению проступить на лице.       Перед четой родителей Итачи остановился. Последовал обмен церемонными поклонами: сдержанный кивок Итачи и глубокий, смиренный жест Аюми следом. Ритуал требовал полной сосредоточенности, но её мысли были в другом месте: ни Сакуры, ни Саске нигде не было видно.       — Сегодня семьи Учиха и Шимура соединились, — твёрдо и спокойно обратился ко всем отец. — Я благодарю богов и каждого из вас за то, что вы стали свидетелями этого долгожданного союза.       Перешёптывания в рядах мгновенно стихли; несколько человек неловко откашлялись, прочие же выпрямили спины, будто слушали доклад на совете. Отец выждал паузу, позволяя тишине стать абсолютной, и добавил с большим весом:             — Для меня нет большей радости, чем видеть, как две великие истории сплетаются в одну, обещая нашему общему будущему небывалое процветание, — продолжил отец. — Этот брак — не просто формальность. Это символ новой эпохи, которую мы начнём рука об руку сегодня.       Под влиянием его слов толпа, словно повинуясь единому порыву, ещё раз склонилась в глубоком поклоне. Отец с матушкой последовали общему примеру, завершая этот ритуал покорности.       Итачи оставался безучастным, безупречно следуя протоколу, словно всё происходящее было лишь скучной декорацией. Но едва они оба с отцом склонились, оказавшись в отделённой от чужих ушей близости, отец поменялся. Его голос стал вкрадчивым, лишённым торжественности.       — Самое опасное после победы — начать вспоминать, какой ценой она досталась, — обратился отец к Итачи шёпотом, что она едва смогла разобрать.       У Аюми внутри всё застыло. Её пальцы, лежавшие на локте Итачи, невольно сжались. Отец редко использовал такую интонацию — обычно ему хватало мимолётного намёка или полуслова, чтобы окружающие начинали исполнять его волю. Но сейчас в его голосе сквозило нечто иное. Он выговаривал каждое слово аккуратно, будто добивался, чтобы сказанное отпечаталось в сознании. Будто она случайно стала свидетелем тайного наставления — предупреждения, которое не стоило игнорировать.       — Те, кто начинает искать в прошлом справедливость, обычно теряют будущее. Лучше насладись сегодняшней передышкой, Итачи. Такие моменты редко длятся долго.       Итачи медленно выпрямился и поднял взгляд на отца. Глаза его оставались беспристрастными, но в их глубине застыл лёд.              — Пусть этот союз принесёт благополучие нашим семьям. — После тяжёлых слов отца мягкий голос матери разрядил атмосферу.       Среди гостей пробежали одобрительные хмыканья, но для самой Аюми ничего не изменилось — в груди всё сжималось от холода, витавшего в воздухе.       Итачи внешне оставался неподвижен: ни во взгляде, ни в голосе не промелькнуло ничего, что выдало бы его реакцию. По его лицу в принципе было почти невозможно считать его истинное состояние, если только он сам этого не позволял. И всё же Аюми не покидало стойкое ощущение — слова отца достигли цели, задев нечто куда более глубокое, чем Итачи позволил показать.       Отец… Казалось, он не просто ударил наугад, а очень точно выбрал самую уязвимую точку. Словно он заглянул в Итачи и прочитал его мысли, когда те едва успели оформиться в сознании. Аюми хотелось бы верить, что это лишь следствие осведомлённости отца о прошлом собственного зятя, но интуиция подсказывала иное.       А пугало, по сути, даже не то, как легко отец считывал Итачи, скорее их странное взаимопонимание. Один взгляд, одна пауза — и обоим уже было ясно направление мыслей друг друга. Эта лёгкость, с которой они порой вели свой безмолвный диалог, наталкивала на жуткую идею: человека можно понять настолько точно, когда вы либо проработали вместе очень долго, либо мыслили похожим образом. И последнее казалось куда страшнее.       Как бы то ни было, церемония шла дальше. Они встали рядом с родителями для первой фотографии. От арки, увитой цветами, несло приторным душком. Аюми невольно задержала дыхание, стараясь не впускать в себя этот удушливый запашок, но в висках уже запульсировала боль.       Вспышка камеры на мгновение ослепила, запечатлев безупречную картину: две могущественные семьи, объединённые союзом детей. На снимке всё будет выглядеть идеально: достойный жених, прекрасная невеста и их мудрые покровители. Никто не увидит на глянцевой бумаге того ледяного послания, что прозвучало мгновение назад. Того морозного ощущения, что ещё царило в душе. И уж точно никто не разглядит тайну, которую она теперь носила под самым сердцем. Лишь фотография, запечатлевающая триумф её семьи.       Аюми мазнула взглядом по толпе. Столько фальшивого интереса, столько жадного ожидания — и ни одного по-настоящему близкого лица. Её обволакивали эти липкие, ощупывающие взгляды, но нигде не было тех глаз, ради которых она вообще заставила себя смотреть на праздных наблюдателей.       Сейчас ей захотелось взглянуть на него. Хотя бы мимолётно. Конечно, при таких обстоятельствах искать его немыслимо и неосторожно, но желание только крепло, перерастая в почти болезненное стремление приблизиться к нему. Но его не было видно. Сколько бы она ни всматривалась в пёстрое море гостей.       Поздравления, вспышки, церемонные кивки, цепкие взгляды, цветы — всё смешалось в яркий размытый калейдоскоп. Музыка и голоса слились в единый гул, уносивший её мысли куда-то далеко отсюда. А тело продолжало послушно и бездумно следовать ритуалу; Аюми улыбалась и склоняла голову, хотя внутри воцарилась вязкая пустота. Аюми больше не была здесь — вместе с той первой вспышкой она будто превратилась в ту глянцевую фотографию: безупречную, застывшую, больше не живую.       Так продолжалось, пока взгляд Аюми, блуждавший по гостям, не зацепился за полыхающее алое пятно.       Пожилая женщина — сухая, маленькая, подвижная — казалось чужой для этой серости. Её ярко-красный костюм, выбранный будто наперекор чопорной обстановке вокруг, и эксцентричная шляпа с целой композицией из лент и цветов делали женщину заметной даже издалека. Она буквально полыхала цветом, и тем удивительнее было, что Аюми заметила её не сразу.       Старушка подошла ближе, и в груди разлилось радостное нетерпение. Ноги готовы были понести вперёд, но жёсткие рамки протокола заставили сдержать порыв. Однако улыбка — первая за этот бесконечный день настоящая, живая улыбка — сама собой расцвела на губах Аюми, когда послышался голос:       — Тыковка! — звонко обратилась к ней старушка. — Вы только посмотрите! Моя ты красавица!       Она, не раздумывая ни секунды, заключила Аюми в крепкие объятия, ничуть не смутившись объёмным свадебным кимоно. Аюми тепло ответила на объятие.       — Я так беспокоилась, что мы с тобой из-за этих дурацких правил и словом не перебросимся. Так что вот, на всякий случай принарядилась, чтобы меня точно заметили. Ну, как тебе? — Бабуля с гордостью расправила полы алого жакета. Смелый образ и в самом деле заслуживал оваций. — Красота, правда? А то какая-то дамочка, носящаяся тут с папкой и указаниями, уже пыталась меня донимать. Говорит: «не по дресс-коду».       Бабуля возмущённо фыркнула и демонстративно закатила глаза, как это часто делала сама Аюми.       — Ох, знала бы она, что такое настоящий дресс-код, не ходила бы в своём похоронном костюмчике, — закончила она и звонко рассмеялась.       Тут бабуля внезапно вспомнила, что они стоят не одни и шустро переключилась на Итачи. Окинув его быстрым взглядом, она вопреки правилам протянула ему руку:       — А вообще, здравствуйте. Нас ведь так и не представили официально. Канна, единственная и горячо любимая бабушка Аюми.       У бабули было множество талантов, но главный из них — заражать всё вокруг своей неуёмной энергией. Аюми ни капли не удивилась, когда Итачи вполне благосклонно принял её простое отношение к себе и даже с улыбкой пожал её руку в ответ. Впрочем, даже если бы на его лице и промелькнуло малейшее недовольство, бабулю это бы не остановило. У неё на этот случай всегда была готова коронная фраза: она уже слишком стара, чтобы тратить время на пустые манерности. «Пока вы тут будете раскланиваться по всем правилам, — говаривала она, — я уже помереть успею».       Непринуждённость бабули подействовала на Итачи: он заметно расслабился. Тяжёлое напряжение, витавшее в воздухе с самого утра, вдруг рассеялось, будто сдуло порывом свежего ветра. Вместе с ним испарилась и та невидимая иерархия, что обычно следовала им.       — Очень приятно. Учиха Итачи, муж Аюми, — буднично представился он, а Аюми аж передёрнуло на последних словах. — Теперь я вижу, в кого пошла прелестная Аюми.       — А кто-то говорил, что нельзя иметь всё, — бабуля звонко похлопала Итачи по ладони. Этот фамильярный жест тоже заставил внутренне вздрогнуть, но Итачи даже не моргнул. — Тыковка, а он у тебя не только хорош собой, но ещё и сообразителен.       Бабуля оставила его руку и тут же принялась энергично рыться в своей безразмерной сумке, шурша какими-то бумажками.       — Хотя, красивое лицо и подвешенный язык — это больше для семейных обедов, — не переставая копаться в вещах, бросила она неожиданно деловым тоном, будто у них началось какое-то собрание, не меньше. — Чем вы, говорите, занимаетесь?       Вопрос повис в воздухе. Занимается? Неужели бабуля решила спросить его так о благосостоянии?       Аюми бросила быстрый взгляд на Итачи: вопрос явно позабавил его. Его губ коснулась добродушная улыбка, и он чуть наклонил голову, принимая этот неожиданный вызов.       — Я скромный предприниматель, — ответил он мягко.       Для Аюми этот ответ прозвучал как верх абсурда. Человек, которому предстояло возглавить финансовую махину, никак не вязался с образом «скромного дельца». Это было всё равно что сравнивать всепожирающий лесной пожар с едва тлеющим спичечным огоньком.       — Предпринимательство в наше время — вещь нестабильная, — со знанием дела вздохнула бабуля, наконец выудив из недр сумки старенький футлярчик. — Поэтому я обязана спросить прямо: уверены ли вы, что сможете позаботиться о будущем нашей Аюми?       Аюми зажмурилась. Ну всё, можно было на этом сворачивать всё мероприятие. Как человек другого времени, бабуля не видела ничего предосудительного в своих вопросах. В её системе координат всё было предельно ясно: муж должен быть добытчиком и защитником, а не просто «красивым лицом».       Жар охватил не только щёки, но и всё тело – Аюми почти вспыхнула от неловкости, осознавая подтекст бабушкиных слов.       — Могу вас заверить: Аюми в надёжных руках, — спокойно ответил Итачи.       В его голосе не было ни тени иронии или бахвальства. Он звучал так непоколебимо, будто этот вопрос был самым естественным за весь день.       — Бабуль, сейчас не самый подходящий момент для обсуждения таких вопросов, — поспешно вмешалась Аюми. Нужно было направить разговор в безопасное русло, пока бабуля не спросила что-нибудь ещё более прямолинейное.       — Верно-верно, — легко согласилась бабуля, выуживая из чехла старенький плёночный фотоаппарат. — Сейчас нужно разобраться с другим. Вы ведь выполните просьбу старой дамы?       Она лукаво подмигнула и приподняла камеру, без слов намекая, что ей жизненно необходим кадр для личного архива. Родители, помешанные на протоколе, никогда бы не одобрили это. И тем неожиданнее стал ответ Итачи.       — У меня нет и шанса вам отказать, — залюбезничал он.       От этого медового тона Аюми захотелось просто провалиться сквозь землю. Боги, откуда в нём это взялось? Видеть, как Итачи — человек-лёд, человек-тень — с безупречной лёгкостью примеряет на себя роль обходительного кавалера, было неожиданно и... обезоруживающе. Аюми от шока буквально проглотила язык.       Она пришла в себя, только когда Итачи мягко взял её под локоть и потянул в сторону, к стене из живых цветов. По всей видимости, для фона получше и кадра посимпатичнее. Эта его внезапная забота о композиции снимка уж точно никак не вязалась с образом холодного стратега и главы корпорации с громадными оборотами. Казалось, он искренне вошёл в роль зятя, стремящегося угодить эксцентричной родственнице.       Они стояли рядом друг с другом, пока бабуля увлечённо сражалась с техникой. Она то и дело крутила камеру, меняя ракурс с горизонтального на вертикальный, щурилась и что-то бормотала под нос, но результат её явно не устраивал. С каждой секундой её лицо становилось всё более недовольным, а пауза — всё более неловкой.       — Дети мои, встаньте немного ближе друг к другу. — Бабуля замахала рукой, будто пытаясь приблизить их.       И чем больше они мялись, тем больше она входила в раж: её жесты становились всё более активными и требовательными. Аюми это заставляло не на шутку нервничать. Ей и так стоило колоссальных усилий просто стоять рядом, касаясь его локтя. Что уж говорить о том, чтобы прижаться к нему по-настоящему? Аюми так и не сдвинулась с места, только для вида потопталась, будто и правда меняла позицию.       Но бабуля была неумолима. Она оторвалась от объектива и снова недовольно нахмурилась:       — Нет-нет, так не годится! Ещё ближе! — Она снова сделала этот нетерпеливый жест, призывая Аюми вплотную придвинуться к Итачи. — Между вами целый вагон проедет, а я хочу видеть супружескую пару, а не двух незнакомцев на автобусной остановке!       Аюми, не сводя глаз с недовольного лица бабушки, сделала робкий шаг по гладкой гальке. Её высокий каблук предательски завихлял, и она для устойчивости больше рефлекторно сжала руку Итачи.       Не то чтобы она всерьёз собиралась падать — ни для виду, ни взаправду, в конце концов, они были не в дораме. Но Итачи, то ли подействовав упреждающе, то ли действительно забеспокоившись за неё, отреагировал мгновенно. Его ладонь уверенно легла ей на талию, прижимая к себе. Хватка не была сильной, лишь поддерживающей, но получилось так, что Аюми почти вжалась в него.       Рефлекторно она вскинула голову, и только тогда по-настоящему осознала, насколько он близко. Сейчас она могла разглядеть то, что ускользало от неё раньше: невероятно густые, почти до вульгарного длинные ресницы, и глаза — не просто тёмные, а глубокого оттенка крепкого кофе. Его зрачки расширились, когда их взгляды встретились, а на безупречно бледных щеках Итачи проступил едва заметный румянец. И в эту секунду он показался ей не партнёром по политической сделке, а обычным мужчиной. Наблюдая за его смущением, Аюми и сама почувствовала, как в груди стало тесно и жарко.       И именно в этот короткий миг, когда они оба застыли, охваченные растерянностью перед незапланированной близостью, громко щёлкнул затвор камеры. Сад на долю секунды ослепила короткая вспышка, запечатлевая их смущение навсегда.       Аюми перевела взгляд на бабулю — та выглядела более чем довольной. В её улыбке, затаившейся в уголках губ, проскользнуло нечто лукавое, торжествующее. Это выражение лица наталкивало на одну мысль: она нарочно. И с этими дурацкими вопросами, и с этой фотографией.       — Да, а вот так уже хорошо, — подытожила бабуля, делая ещё одну фотографию.       Аюми отчётливо услышала в её голосе удовольствие мастера от удавшейся работы. Бабуля будто наслаждалась не только удачным кадром, но и тем смятением, которое она посеяла между ними двумя.       — Без сомнения, вы получитесь отлично на фотографии, — продолжала она, лукаво щурясь. — Муж у тебя, Тыковка, просто заглядение. Хотя знаете, Итачи... — не унималась бабуля, глядя на него с хитрым прищуром, не сулившим ничего хорошего. — Наша Аюми тоже чудо как хороша, не находите?       «Бабуля!» — готова была вскрикнуть Аюми. Ей хотелось немедленно оказаться где угодно — в другой части сада, в другой стране, на другой планете — лишь бы не стоять здесь.       — Полностью согласен, — отозвался Итачи.       Он ответил без малейшего промедления, и в его голосе не было ни капли той дежурной любезности, которую он демонстрировал гостям. Это прозвучало искренне.       — Аюми прекрасна.       Она снова перевела взгляд на Итачи. Аюми искала в его чертах хотя бы тень фальши, холодную насмешку или отголосок той самой «дипломатии», которой он, как «скромный предприниматель»» точно владел в совершенстве. Но, казалось, он не играл. Он говорил это не из вежливости, шутки или и не для того, чтобы подыграть бабуле. Будто он и правда так считал.       Отчего-то нестерпимо захотелось на этих двоих прикрикнуть, чтобы они оба немедленно прекратили этот театр. Аюми откровенно не понимала, чем она так насолила бабуле. Возможно, тем, что не звонила ей с самых новогодних праздников? Но боги, даже это не способно было объяснить, ёкаи дери эту свадьбу, всё происходящее!       И Итачи тоже хорош. Ведь мог и промолчать. Мог выкрутиться за счёт своего таланта выворачивать наизнанку любые слова и смыслы, но нет — вот сегодня, сейчас, ему кровь из носу понадобилось говорить именно так… прямолинейно.       — Тыковка, — позвала бабуля, выводя Аюми из оцепенения... нет, скорее из настоящего шока.       Бабуля же, ещё секунду назад довольная, вдруг приложила ладонь к виску и будто даже побледнела. Весь её боевой задор испарился.       — Дорогая, что-то у меня голова закружилась, — проговорила она тихо. — Наверное, всё же переволновалась... столько впечатлений за один день для старушки — это уже слишком.       Злость мгновенно сменилась тревогой, и Аюми отступилась от Итачи.       — Тебе нехорошо, бабуль? — Аюми подступилась к ней и бережно придержала за локоть.       — Дорогая моя, говорить с вами, молодыми, всё равно, что двадцать лет скидывать, но моему старому телу всё же нужен глоток чего-нибудь освежающего. Жарко уж очень…       — Бабуль, давай пошлём кого-нибудь за водой, — Аюми уже приготовилась подозвать одного из кураторов, чьи фигуры маячили неподалёку, но ба-чан остановила её, цепко сжав ладонь.       — Было бы неплохо, Тыковка, но не за водой, — она заговорщицки жестом попросила Аюми наклониться ниже. Когда же Аюми приблизилась, бабуля прошептала ей на ухо, как величайшую тайну: — Для бодрости духа лучше что покрепче.       Аюми выдохнула, усмехнувшись. Кажется, трагедия отменялась.       — Бабуль, мы в святилище... — так же тихо, на самое ухо, напомнила Аюми.       Бабуля лишь вопрошающе выгнула бровь, глядя на неё с таким видом, будто совсем не понимала, к чему эти слова. Аюми, уже немного растерявшись под этим взглядом, на всякий случай дополнила:       — Здесь не подают алкоголь.       — Ах, что ж, — в некотором расстройстве хмыкнула бабуля после небольших размышлений. — Тогда ничего удивительного, что с каждым годом они теряют всё больше прихожан.       Аюми вздохнула. Нехорошо становилось уже ей самой. Кажется, снова проявлялся эффект от её «неудобного» положения, подогретый духотой и недавним стрессом.       — Я попрошу кого-нибудь, чтобы они принесли тебе вы… попить, — запнулась Аюми и вовремя поправила себя. Гул в ушах мешал сосредоточиться. — Итачи-сан, простите, я отлучусь ненадолго.       Ответ Итачи был для Аюми не особенно важен, поэтому она коротко поклонилась, не дожидаясь его разрешения. Однако, выпрямляясь, она всё же успела заметить его странный взгляд: изучающий, лишённый того мимолётного веселья, что было секунду назад. Она хоть постаралась произнести это максимально ровным тоном, но, скорее всего, бледность и то, как она сжала пальцы, выдавали её с головой.       — А мы с вами пока поболтаем, — услышала она бодрый голос бабули позади.       Аюми вовремя отвернулась, молясь, чтобы никто не заметил её состояния, иначе бабуля подняла бы на уши всё святилище. Боковым зрением она увидела, как ба-чан уверенно взяла Итачи под локоть и потянула в сторону дорожки.       Территория храма была небольшой, везде и всюду её могли услышать и увидеть, а положение невесты обязывало к безупречности, на которую сейчас просто не было сил. Поэтому Аюми по наитию пустилась вглубь сада — туда, где густые кроны деревьев смыкались, а выложенная камнем дорожка становилась узкой и невзрачной. Там, в тени, обычно прятали хозяйственные постройки и отдельные помещения для служителей. Здесь воздух казался холоднее и чище. Гул голосов и звонкий смех гостей остались где-то за стеной зелени, превратившись в неясный белый шум.       Добравшись до какой-то пристройки с низким навесом, Аюми прижалась к прохладному столбу и закрыла глаза, стараясь дышать глубоко и размеренно. Сердце всё ещё колотилось в горле, а в голове назойливым эхом отдавалось это «Аюми прекрасна». Ей нужно было всего пять минут. Пять минут, чтобы перестать чувствовать этот фантомный жар на талии и чтобы желудок наконец перестал сжиматься в спазме.       Но в тишине закулисья святилища каждый шорох казался подозрительным. Аюми замерла, прислушиваясь к округе. Нет, ей не показалось — откуда-то из глубины пристроек донёсся раздражённый голос. Кто-то спорил.       Аюми затаила дыхание, невольно вжимаясь в навес. Тошнота на мгновение отступила, вытесненная страхом быть обнаруженной. Один из голосов показался ей смутно знакомым — низкий, сухой, он вибрировал от едва сдерживаемой ярости.       Голоса доносились из-за дверей одного из служебных помещений. Аюми подошла ближе, чуть приоткрыла створку и замерла, боясь даже вздохнуть, когда узнала резкий, пронзительный тон.       — …моё предложение лежало у вас на столе, — произнёс Саске холодно, глядя собеседнице прямо в упор.       Аюми всмотрелась в тени. Матушка ответила не сразу. Её голос прозвучал спокойно, почти нежно:       — И оно было внесено в совет, Саске-сан. Я лично подчеркнула, что ограничение участия группы лишь инновационным блоком — это взвешенное решение. Но совет в условиях кризиса предпочёл то, что выглядит более надёжным в глазах кредиторов.       — То есть Итачи, — сухо и коротко отрезал Саске.       Матушка тяжело вздохнула.       — Его кандидатура стала символом стабильности, — продолжила она говорить мягко, но с той настойчивой обстоятельностью, которая не допускала возражений. — Я не говорю, что ваш вариант был плох, но он потребовал бы смелости. А смелости у них не нашлось. Вы же знаете, эти люди говорят только на языке цифр.       — Смелости? — Саске сдержанно усмехнулся, и в этой усмешке сквозила ледяная ярость. — У них — или у вас?       — Мы сотрудничаем годами. Всё это время я помогала вам и заступалась. Во всём. — Матушка подняла на него голову, отрываясь от каких-то документов перед собой. — Более того, не забывайте: ваше место в комитете было закреплено только благодаря мне. Ничего этого не случилось бы, если бы я не настояла.       — По уставу моя доля позволяет мне блокировать решения совета. Без моего голоса юридически не пройдёт ни один ключевой вопрос, — Саске ответил сквозь зубы, и в каждом его слове чувствовалось накопленное презрение. — Так что не приписывай себе чужие заслуги. И уж тем более не делай вид, будто я тебе чем-то обязан, — ярость звенела в его голосе. — «Символ стабильности», говоришь? Давай называть вещи своими именами. Когда вы заявляете, что под началом Итачи всё будет «спокойнее», речь идёт не о предсказуемости. Это способ назначить ваших людей. Шанс дотянуться до власти в моей компании.       Он сделал шаг вперёд, и Аюми показалось, что воздух в коридоре наполнился электричеством.       — Назначение моего слушания и презентации на время после свадьбы — не что иное, как попытка выиграть время, пока вы укрепляете свои позиции. И у тебя хватает наглости преподносить мне этот фарс как помощь?       Матушка вздохнула как-то устало и ответила ровно, даже не пытаясь оправдываться:       — Я полагаю, вам стоит успокоиться. По текущей внешней картине легко делать поспешные выводы, но финальное решение ещё не принято. Ваше предложение всё ещё на повестке дня, и ждёт вердикта совета. Хочу подчеркнуть: ни моё, ни ваше мнение здесь не является решающим. Вы сами прекрасно знаете, что обсуждения ещё продлятся какое-то время, поэтому моя просьба — проявите немного терпения.       — Ты всегда просишь меня о терпении именно тогда, когда процессы становятся необратимыми, — голос Саске дрогнул от с трудом подавляемого гнева. — Сколько раз это уже было? Предыдущее «подождём» обернулось неделями без какой-либо обратной связи. Во имя нашей договорённости я даже прекратил все контакты с Аюми. И ради чего? Чтобы подождать ещё немного, пока у вас всё удачно складывается, а на моей шее затягивается петля? С меня хватит и ожидания, и спокойствия.       Матушка собиралась что-то ответить, её губы уже разомкнулись для очередной порции «успокоительного», но Саске не стал слушать. Он резко отвернулся и быстрым, размашистым шагом направился к выходу, оставляя последнее слово за собой.       Отпрянуть Аюми не успела. Всё произошло слишком быстро: шорох ткани, тяжёлое дыхание и глухой скрежет сёдзи. Саске буквально налетел на неё в дверном проёме.       Его лицо, до того ошарашенное её присутствием, вытянулось, и он уж было готов сделать шаг назад. Глаза Саске, только что метавшие громы и молнии в сторону её матери, теперь расширились. На губах у него явно застыло её имя, и он уже почти его произнёс, но вовремя осёкся, понимая, что матушка всё слышит.       Дежавю, не иначе. Не хватало только, чтобы Саске, как и в прошлый раз у кабинета Итачи, на неё разозлился. И он действительно поджал губы, а его взгляд из растерянного мгновенно превратился в колючий и злой. За то, что она стала свидетелем его слабости, за то, что в целом подслушала разговор. Но, кажется, в этот раз дело было ещё и в другом.       Злость немного поутихла. Саске даже приподнял руку, будто собирался коснуться её. Но он почти сразу отказался от этой идеи. Пальцы Саске сжались в кулак, он резко отвёл взгляд и, не проронив ни слова, зашагал прочь.       — Ты должна быть уже у машины, — послышалось из глубины комнаты. Матушка бросила короткий взгляд на свои часы. — До приёма осталось совсем немного времени. А у тебя по плану ещё одна фотосессия в другом наряде.       — «Прекратил все контакты с Аюми»? — проигнорировала её слова дочь.       Она сделала шаг вперёд и прошла внутрь небольшого склада, который за нагромождением бумаг и папок больше напоминал временный кабинет. Здесь, в тесноте и среди старой канцелярии, всё казалось ещё более душным. Аюми и правда хотелось получить ответ — прямой, честный, без привычных кружев из полуправды, — хоть она и понимала, что от матушки она вряд ли добьётся искренности.       — А что тебя удивляет? — матушка даже не вздрогнула. Напротив, в её тоне промелькнула едва уловимая насмешка. — Ты была крайне неосторожна, хотя мы несколько раз обсуждали с тобой наши следующие шаги.       — Но не таким же способом…       — Именно таким, — жёстко отрезала она, наконец удостоив Аюми прямого взгляда. — Именно ты должна была держать его в узде, но ты не справилась. И всю грязную работу по контролю и наведению порядка пришлось выполнять мне.       — Он не какое-нибудь животное, чтобы я управляла им за узды! — с горьким упрёком ответила Аюми, не сдержавшись. Голос её дрогнул от захлестнувшей ярости. Думать о том, что все эти планы матушки сделали с ней за последние недели... Она подошла к самой грани.       Матушка хмыкнула на этот всплеск. На её лице не было ни капли сочувствия, лишь холодное разочарование учителя, чей ученик снова провалил простейший урок.       — Вот из-за такого образа мыслей у нас и возникли проблемы, — мать сложила руки на груди. — В этом мире, Аюми, либо ты держишь поводья, либо управляют уже тобой.       Возмущение вспыхнуло от нелепости происходящего. На мгновение тошнота отступила, уступая место привычному яду. Аюми выпрямилась, глядя матери прямо в глаза.       — Не смотри на меня так, — отрезала матушка. — Мы уже это обсуждали: твоя сентиментальность ослепляет тебя, Аюми. И из-за этого страдает твоя семья. Ты уже не в первый раз недооцениваешь угрозу. А Саске-сан — случай особенный. Он и правда не домашний пёс, и его преданность имеет цену. В конце концов, он тоже может укусить руку хозяйки, если почувствует слабину.       Матушка подошла вплотную и резким, собственническим движением поправила воротник кимоно на Аюми.       — Мне напомнить, что произошло в прошлый раз, когда ты так беспечно бросилась его спасать? — отрезала матушка.       Её холодный взгляд скользнул по лицу дочери, оценивая каждую деталь — от дрожащих губ до застывшей в глазах боли. Аюми хмыкнула: да, она слишком хорошо помнила.       — Довольно пререканий. Приведи себя в порядок и иди к машине, — матушка отвернулась, считая инцидент исчерпанным. — Мы и так потеряли слишком много времени на твои неуместные приступы совести.       После этих слов внутри окончательно опустело. Всё, что копилось неделями, выгорело, оставив лишь холодную ясность. Аюми подняла взгляд на безупречное лицо матери и едко усмехнулась. В принципе, всё было как всегда.       Как и утром, у матушки были безупречно уложены волосы, идеально нанесён макияж — ни одна волосинка не выбилась из причёски, ни одна эмоция не посмела исказить лицо, будто эта женщина и не двигалась вовсе, даже не дышала. Так, наверное, матушка хотела бы, чтобы выглядела и она сама.       — Иго-го, матушка, — голос Аюми прозвучал звонко, почти весело. — Зачем нам транспорт? Я вот только подковы сменю, и мы и так доскачем.       На мгновение в душном помещении склада повисла такая тишина, что было слышно, как где-то снаружи бьётся о бумажное окно заплутавший шмель.       — Тебе плохо? — матушка взглянула на неё как на умалишённую. Её рука, только что поправлявшая воротник, медленно опустилась. В глазах отразилось осуждение.       Аюми ещё раз усмехнулась. Ей просто стало безумно весело. Она чувствовала, как этот смех клокочет в груди, готовый вот-вот вырваться наружу громким хохотом. Но прежде чем её окончательно пробрало, Аюми сделала шаг к выходу.       Она почти побежала, стараясь сохранить остатки самообладания. Пыльный воздух склада сменился свежим ветром сада, но даже он не мог остудить этот лихорадочный жар внутри.       — Аюми-сан! — донеслось откуда-то сбоку, но она не остановилась.       Каменная насыпь хрустела под ногами, эта дурацкая шапочка-ватабоши снова навалилась на глаза, окончательно закрывая вид. Уже по-настоящему разозлившись, Аюми попробовала откинуть её, но на ходу это было почти невозможно — тяжёлый шёлк упрямо возвращался на место.       Она толком не видела, куда бежать, но цель была одна — лишь бы подальше от этого переполненного сада, набитого зеваками. Голос сзади стал настойчивее, переходя в едва скрываемый крик. Аюми ускорила шаг, пробираясь к выходу, но её всё же настигли.       — Аюми-сан, у нас по расписанию сейчас поездка и после подготовка к фотосессии! — затараторила подбежавшая куратор, запыхавшаяся и взволнованная. — Нужно сменить наряд, проверить макияж... Мы уже выбиваемся из графика!       Аюми резко затормозила. Она повернулась к женщине.       — А Вы правы, — Аюми одним резким движением стянула с головы ватабоши, безжалостно сминая расшитую ткань, и всунула её прямо в руки шокированной кураторше. — Подержите, а то до машины скакать мешает.       Куратор онемела, прижимая к груди символ чистоты и покорности невесты. А Аюми, чувствуя непривычную лёгкость и ветер в растрепавшихся волосах, уже медленным шагом и с гордо поднятой головой направилась к воротам.

***

      Когда Аюми села в машину, Итачи уже был там. Аюми готова была закатить глаза — его безупречное спокойствие, да просто его существование сейчас раздражало сильнее, чем даже слова матушки. Но она сдержалась и вместо того, чтобы выплеснуть яд, мило ему улыбнулась, когда поймала его взгляд на себе. Кроткая, нежная, подобающая идеальной невесте.       Он молчал несколько секунд, изучая её — без ватабоши, с растрёпанной причёской. Он видел изменения, но вопросы учтиво не задавал, хотя они у него явно возникли.       — Ветер очень сильный на улице, — невинно произнесла Аюми, поправляя выбившуюся прядь. — Наверное, будет дождь.       Итачи едва заметно приподнял бровь и медленно перевёл взгляд на окно. Там, за стеклом, светило ярчайшее солнце. Возможно, самое ослепительное за весь год. Ни одно дерево не шевелилось, и голубое небо было таким чистым, что казалось нарисованным.       — Да, ветер в столице действительно бывает непредсказуемым, — негромко ответил он, и в его голосе проскользнула странная интонация. Взгляд Итачи снова задержался на её растрёпанных волосах, но теперь в нём читалось нечто похожее на молчаливое понимание. — Впрочем, я не могу его осуждать. Некоторые вещицы будто сделаны, чтобы их унесло ветром.       Сначала внутри Аюми поднялось глухое возмущение. Ей захотелось сразу возразить или съязвить, защищаясь и оправдывая свой поступок, но она вовремя прикусила язык. Вглядевшись в лицо Итачи, Аюми не нашла там привычного высокомерия или насмешки. Вместо этого она увидела обезоруживающую проницательность.       — Так тебе тоже идёт, — дополнил он и отвернулся к окну, замолчав.       Он бросил ей этот комплимент так буднично, словно просто констатировал очевидный факт: цвет неба или направление дороги. Но эти слова только больше ошарашили Аюми.       Вся её выстроенная оборона против Учиха дала сбой. Она ждала от него осуждения или что он, как матушка, начнёт с причитаниями, но вместо этого Итачи только что фактически благословил её бунт. Сделал комплимент и оставил её наедине с этим признанием.       Он не стал развивать тему, не начал заигрывать или требовать ответной любезности. Он просто предоставил ей право на любые выводы и снова погрузился в своё созерцательное спокойствие. И Аюми замолчала, так и продолжая глядеть на него. Она искала в его чертах подвох, тень манипуляции, но видела лишь отражение солнечных бликов в его тёмных глазах.       Машина плавно тронулась с места. Мягкий толчок заставил Аюми откинуться на спинку сиденья. Между ними в салоне повисла тишина. И только гравий зашуршал под колёсами, сменяясь ровным шелестом колёс по асфальту.       — Канна-сан просила передать свои прощания, — вдруг снова заговорил Итачи. — Она могла присутствовать только на закрытой официальной части.       Это Аюми не удивило — показывать бабулю перед высшим светом родители бы не позволили. Она довольно сильно выделялась на фоне остальных. Аюми даже допускала мысль, что родители могли её вовсе не пригласить, надеясь избежать неловких ситуаций. То, что они всё-таки встретились, скорее напоминало диверсию: бабуля наверняка сама прокралась поближе к ним какими-то окольными путями, наплевав на все запреты и этикет.       Итачи, говоря о бабуле, кажется, даже улыбался — Аюми не видела его лица, он в этот момент отвернулся к окну, наблюдая за проносящимся мимо пейзажем. Но в его голосе было столько несвойственной ему теплоты, что как-то не оставалось сомнения: бабуля оставила о себе доброе впечатление.       И, кажется, она действительно как-то повлияла на Итачи. Иначе его перемены казались уж слишком странными. Хотя этот внезапный переход от ледяного спокойствия к едва пробивавшейся человечности Аюми старалась себе вообще никак не объяснять. По крайней мере сейчас.       — Бабуля передала ещё что-нибудь? — спросила с надеждой Аюми. Было ужасно жаль, что они толком не поговорили.       Итачи медленно повернулся к ней. На его лице всё ещё читалась та прозрачная улыбка, но в следующий миг в его взгляде проскользнуло нечто странное. Будто он на секунду засомневался, стоит ли говорить всё.       — Что очень соскучилась и ждёт от вас звонка, а лучше визита, — произнёс он, но Аюми отчётливо почувствовала: он что-то умолчал.       Бабуля вполне могла что-то рассказать, и Аюми была почти уверена, что это нечто ужасно неловкое. Потому что Итачи выглядел именно так — самую малость смущённо. И из-за этого становилось даже как-то любопытно, о чём они говорили, пока Аюми не было рядом.       — Бабуля живёт на севере, и мы видимся в последнее время всё реже, — ответила Аюми.       На душе стало горько-сладко от воспоминаний о предыдущих поездках, которые и правда случались слишком уж давно. Перед глазами на миг возник старый домик с его парящими онсенами у самого края леса — то место, где воздух пахнет хвоей и лечебным паром. Мысли о тишине, которую нарушал только шум воды и шелест листвы, вызвали невольную улыбку.       А заодно и идею.       — Бабуля каждый раз на это сетует, — Аюми намеренно отвела взгляд к окну, подпуская в голос немного тихой грусти. — Но родители против того, чтобы я часто ездила к ней.       Она сделала паузу, чувствуя, что привлекла внимание.       — В последний раз я была там больше двух лет назад. Так интересно, как там всё поменялось...       Внутри неё тут же ядовито отозвался голос правды: «Ничего там не поменялось. Уж лет пятьдесят на въезде в деревушку зияет всё та же дырень в асфальте, которую все лениво объезжают по обочине». Но Итачи не нужно было знать об этом.       — Вы бы не хотели съездить на этих выходных? — быстро выпалила Аюми.       «Ни за что в жизни он не согласится», — тут же пронеслось у неё в голове. На этих выходных у него была запланирована какая-то важная командировка, если верить словам матушки. Они с отцом должны были улететь за границу, решать судьбы корпорации, а не трястись по ухабистым дорогам севера ради онсена у леса.       — На этих выходных? К твоей бабушке? — негромко переспросил он.       В его голосе не было отчуждения, скорее удивление её поспешности. Аюми и сама понимала, насколько дико это звучит со стороны. Ну ещё бы: они месяцами едва обменивались парой дежурных фраз, существуя в холодном вакууме вежливости, а теперь она ни с того ни с сего предлагает ему целую поездку. Совместный уик-энд в глуши, вдали от камер и присмотра. В компании их двоих и бабули.       — К сожалению, не думаю, что получится в ближайшее время куда-то выбраться, — ожидаемо отказался Итачи.       Его голос звучал спокойно и даже почти сожалеюще, но для Аюми это был звук открывающейся двери. Она готова была от радости подскочить на месте, но лишь смиренно опустила глаза, разыгрывая роль «разочарованной невесты».       — Тогда вы будете не против, если я навещу её на этих выходных одна? — быстро вставила она, закрепив успех. — Она наверняка очень соскучилась, как и я. Раз уж у вас всё равно дела на выходных, моё отсутствие в городе не доставит вам хлопот, не так ли?       Она затаила дыхание. Родители никогда бы не отпустили её одну, считая это «блажью», но если Итачи — её официальный жених и будущий глава семьи — даст своё добро, возражать не посмеет никто.       — Тебе не обязательно спрашивать у меня о таких вещах, Аюми, — равнодушно произнёс он. — За исключением официальных встреч, ты в целом вольна распоряжаться своим временем так, как посчитаешь нужным.       Аюми моргнула, сбитая с толку этой лёгкостью. Ему было всё равно.       На мгновение ей даже показалось: если бы она прямо сейчас заявила, что собирается целоваться с Саске у него на глазах, Итачи бы и бровью не повёл. Он бы просто вежливо уточнил, не помешает ли это их графику и пошёл по своим делам. Это должно было радовать, ведь она получила то, что хотела, но сердце предательски кольнуло.       Она на мгновение забылась. Забыла, с кем разговаривает и какие между ними договорённости.       — Спасибо, Итачи-сан. Я это ценю. — Хоть Аюми и продолжала улыбаться, в её голосе больше не было ни азарта, ни хитрости.       Машина продолжала свой путь, но воздух в салоне, казалось, похолодел. Мягкий гул мотора больше не убаюкивал, а давил на уши. Аюми сидела неподвижно, глядя на мелькающие за стеклом деревья и здания, и чувствовала, как сердце снова сковывает ледяной коркой.