Жена на никого

• ────── ❀ ────── •

      Сакура хорошо помнила момент, когда впервые встретила Саске. Ведь именно в тот день вспыхнули первые искры будущего пламенного обожания.       Микото вводила сына в класс. Хмурый, недовольный, что непростительно рано подняли из-за такой ерунды, Саске-кун не стеснялся делиться своим неудовольствием с мамой. И пока Микото что-то ему заботливо поясняла, она, Сакура, тайком наблюдала за новым воспитанником.       Миловидное лицо с небольшим носом, аккуратные губы и крупные глаза в рамке чёрных ресниц — Саске-кун был красивым. Таким, как игрушечные принцы в коробочках, что она, химе империи Харуно, получала по праздникам. А иногда и просто за то, что была хорошей девочкой. Хотя, если всё же сравнивать, Саске-кун был лучше — лучше, чем любые куклы, которые дарили мамочка с папочкой. Нет, даже так: был самым лучшим. И чем больше Сакура разглядывала его из-за угла, тем больше хотелось заполучить Учиха Саске.       Казалось, с того случая прошла вечность. Может, даже чуть больше. Теперь она была не просто девочкой, наблюдавшей за Саске со стороны, она стояла рядом с ним, в качестве супруги. Подумать только! Учиха Саске — её муж! От одной этой мысли розовые сахарно-ватные бабочки летали в животе, а от сказочного восторга хотелось прыгать. Наверное, как-то так чувствовали себя фанатки, выигрывавшие день со своим кумиром. Вот только её «счастливый билет» действовал не одни сутки, а целую жизнь.       После свадьбы — без преувеличения, самого радостного события в её жизни — они съехались. Квартиру, в которой до переезда жил Саске-кун, он продал без того, чтобы она даже раз туда заглянула, — так скоро от недвижимости избавились. Причины такой спешки остались неясными, но судя по разговорам, старая холостяцкая обитель находилась далековато от офиса. А вот от новой квартиры до здания Учиха можно было чуть ли не пешком дойти.       Хотя суть не в этом: построить семейное гнёздышко — вот что было важно. Ведь в уютную обстановку всегда хотелось возвращаться.       Всё ей представлялось следующим образом: после долгого рабочего дня уставший Саске-кун приходил бы к ней, его жене, она бы готовила домашнюю еду, как учили на курсах по домоводству, они бы обсуждали насущные дела за ужином или просто отдавались уютной атмосфере. Она бы слушала истории из офиса, поддерживала его, окутывала теплотой, становилась к нему ближе. В благодарность Саске-кун дарил бы своё внимание, привыкал к её присутствию и со временем сам начинал искать её общества. А там уже виднелся бы и следующий шаг: переход от разговоров к чему-то большему.       Звучало всё сладко и после заключения брака даже реально: после стольких лет тайного обожания чувства могли стать взаимными. А чтобы задумку исполнить, оставалось лишь создать тот самый домашний уют.       К делу Сакура отнеслась со всей серьёзностью. Зная, что в семье Учиха приветствовались традиции, она завела привычку делать всё по канонам: от готовки еды до расстановки мебели и оформления декора. В поддержку себе она разыскала старого управляющего резиденцией Учиха, ушедшего на пенсию несколько лет назад. Он знал о хозяйстве клана до самой последней бытовой мелочи, ведь начал свою службу семье ещё до рождения Саске.       Эконом помог обставить всё так, чтобы их с мужем дом напоминал родительский, рассказал о пристрастиях господина, к примеру, что Саске-кун совсем не выносил натто, и даже в подарок нашёл старый, казавшийся навсегда утерянным фамильный сервиз.       Чётко, как по инструкции, она выполнила рекомендации эконома, но даже после всех нововведений чаще Саске-кун бывать дома не стал. Все попытки выяснить, нравится ли мужу теперь обстановка в квартире, остались тщетными. Ответ был, как и в большинстве случаев, «делай, как хочешь» или вовсе молчание без даже полунамёка, нужен ли, к примеру, ещё один ковёр в гостиную. Тогда она загоняла прислугу по дому яростнее, чтобы точно, как у Микото, не было ни пылинки, но результат оставил желать лучшего, и пришлось заставить прислугу переделывать задание не один — ещё несколько раз, чтобы уж наверняка достигнуть идеала.       Ещё однажды эта же никудышная горничная вместо того, чтобы по-человечески перебрать шкаф с рубашками, т.е. перегладить, как она, Сакура, показывала, распределить по цвету и материалу, а затем развесить по градации, та отутюжила у всех рубашек вначале манжеты, а затем воротнички, что просто ужас, и вдобавок втюхала между снежно-белой и бело-дымной рубашку цвета слоновой кости. Конечно, всё снова пришлось переглаживать — два раза для верности, — перевешивает в другой последовательности и прощаться с криворукой работницей, хотя и тогда Саске-кун никак не прокомментировал ни одно из изменений: ни со шкафом, ни с персоналом.       Она действительно старалась устроить всё в лучшем виде для мужа, но реакция даже спустя время оставалась прежней — равнодушие. Что бы она ни делала, как бы ни старалась, всё оказывалось неправильным или недостаточным. Об этом Саске-кун напрямую не говорил, но именно его невнимание склоняло к подобным мыслям. Сакура металась, придумывала, что сделать ещё, чтобы угодить, снова и снова меняла обстановку, блюда, наряды, причёски — всё, что только приходило в голову, но, как и прежде, в ответ получала ничего. И в конце концов после всех неудач на неё накатило отчаяние, которое подтолкнуло её на безрассудный шаг.       Как же стыдно! От одной только мысли, что она буквально кинулась на Саске-куна, когда он вернулся домой из поездки, хотелось провалиться сквозь землю. Она, как изголодавшаяся, с остервенением целовала его, надеясь на… хоть что-то. А он, опешивший от «радушного приёма», не отвечал, стоя в некоем цепенящем недоумении. Хотя это и было единственным, что давало уверенности продолжать, ведь пока он не останавливал, разрешалось делать всё. Решив, что терять нечего, Сакура потянулась к рубашке.       Пальцы быстро порхали от пуговицы к пуговице, освобождая от одежды. Сердце бешено колотилось, готовое взорваться искрами. Губы жадно целовали, чтобы успеть насытиться, чтобы воспользоваться моментом, пока Саске-кун позволял.       Идеально натёртые зеркала на стенах отражали алчные порывы: как она лихорадочно стягивала рубашку со своего безупречного мужа, как с из неоткуда появившейся смелостью она тянула лямки тщательно подобранного на вечер платья. Как оголялось тело, и её откровенная нагота контрастировала с его всё ещё чересчур одетой фигурой. Как Саске-кун целовал её в ответ.       Да, в награду за свою смелость Сакура получила то, чего так долго искала, — взаимность. Кто бы мог подумать, что после самого сумасбродного поступка в жизни, Саске-кун наконец обратит на неё внимание? А после спонтанной атаки муж не просто заметил её, а ещё и сам с рвением притянул и впился в губы. От накатившей эйфории голову вскружило; от пьянящей сладости его касаний появилась улыбка того искреннего счастья, что бывает при исполнении самого заветного желания. Экстазная дрожь окатила всё тело — захотелось большего, и руки сами собой опустились к ремню на брюках мужа.       На этом моменте всё закончилось так же внезапно, как и началось — Саске-кун придержал её ладони и приказал остановиться. Распалившись, она даже не поняла, что от неё потребовали, поэтому попыталась ещё раз расстегнуть пряжку. Метал, будто заколдованный, не поддался, и Сакура отчаянно дёрнула за ремень. А затем ещё раз. Со стороны показалось бы, будто ей плевать на отказ, и она, потеряв всякую гордость и стыд, собралась насесть на мужа.       Осознание пронзило мысли, когда Саске-кун уже более настойчиво сжал её пальцы. Сакура оставила пряжку и сама отвела руки. Почти сразу он молча ушёл прочь, оставив одну томиться в неловкости.       С тех пор о произошедшем они оба не проронили ни слова, и всё стало казаться миражом. Сакура о конфузе, конечно, не забыла — об их первом поцелуе она забывать точно не собиралась, — хоть и краснела каждый раз, вспоминая о случае. Было жутко стыдно и местами обидно, но она, наоборот, пыталась смотреть на ситуацию с положительной стороны. Во-первых, они поцеловались! Как долго она мечтала об этом, ждала, представляла каждую мелочь? А тут это наконец-то случилось! Во-вторых, Саске-кун ей ответил. Конечно, не в той мере, какой хотелось, но поцелуй в качестве первого шага её вполне устраивал. Ну а в-третьих, он хоть и прервал их сближение, всё же не сказал, что больше никогда подобного не повторится. А значит и не стоило отчаиваться, ведь в любой момент желание могло снова так же спонтанно появиться. Нужно было лишь немного подождать.       Во время этого ожидания Сакура продолжала облагораживать квартиру, ухаживать за мужем, дефилировать перед ним в сногсшибательных нарядах, провоцируя на контакт, и в перерывах мечтать, что очень скоро они продолжат с того, на чём остановились. А позже пришла замечательная идея: чтобы ещё сблизиться с Саске-куном, нужно было подготовить сюрприз на Новый год. Не простой, а особенный — подарок, который никто другой не догадался бы преподнести мужу. Проблема состояла только в том, что конкретных идей для презента не было. Ведь что можно подарить человеку, который мог себе позволить буквально всё?       Сакура долго раздумывала, пока Аюми вскользь не упомянула особняк Учиха, и именно это навело на мысли: семейное празднование — идеальный подарок. С задумкой снова помог эконом, а позже и Аюми откопала на втором этаже особняка старые новогодние фотографии. По аналогии с изображением Сакура заказала декор и угощения, чтобы обстановка точно напоминала былые времена. Она даже нашла то самое святилище, где раньше делали праздничные моти для семейства Учиха.       Сакура постаралась от души, но идеальная картинка из головы не совпала с реальностью: вечер превратился в очередную катастрофу. Атмосфера испортилась, как только гости уселись за стол. У всех причина дурного настроения заключалась в сложном времени для компаний и ссоре братьев, а у неё самой — в неприятной находке: розовом брелке-кошечке на цепочке. После разбивающего сердце открытия что-то внутри пошатнулось. Ей никогда не приходило в голову, что у Саске-куна могла быть другая женщина. Нет, многие об этом шептались, но она-то знала наверняка, что он не такой человек. И всё же…       Мысли о любовнице курсировали в голове весь вечер, не давая покоя, пока му́ка не нашла выхода в горьких слезах во время чаепития с Аюми. Этого просто не могло быть! Ведь она, Сакура, сделала всё — абсолютно всё, чтобы их отношения с Саске-куном сложились. Любовница? Глупость какая-то — Аюми права, всё придумки из-за усталости. Тот брелок — просто сувенир, который принадлежал какой-нибудь троюродной племяннице или даже самому Саске-куну. Так ведь?       После ухода подруги Сакура осталась в кухне одна. Ей необходим был покой, а лучше доказательства, что вероятная измена — неправда. Так что она углубилась в воспоминания, чтобы отыскать какую-нибудь зацепку.       Размышления Сакуры почти сразу прервал шёпот. Она прислушалась к шуму за дверью. Голос было не разобрать, да она и не успела бы — следом раздались бодрые шаги на лестнице. Не одни, как Сакура вначале подумала на Аюми, — двое поднялись на второй этаж. Шорох, возня, скрип двери — Сакура подняла голову, и шум сразу стих. Она посмотрела на время — час был поздний, так что стало вдвойне интересно, кто же ещё не спал. И ответ Сакура получила почти сразу же: в кухню вошёл Итачи-сан.       — Сакура, — тихо поприветствовал он и, шагнув внутрь, прикрыл за собой дверь.       Настроение у деверя было явно приподнятое: глаза блестели, на губах ещё виднелась тень улыбки, дышал он учащённо, будто недавно пробежался. Хотя, вероятно, и правда пробежался вверх по лестнице. К спальне Аюми.       От чужого счастья стало горько, и к горлу снова подступил ком. Сакура сдержалась и смахнула последние слёзы.       — Итачи-сан, — она наклонила голову, волосы скользнули вперёд, скрывая лицо. Голос она сделала максимально бодрым. По крайней мере насколько в подобной ситуации это было вообще возможно. — И Вам сегодня не спится?       — Извини, Сакура, я не знал, что здесь кто-то есть… — тон Итачи уже не был столь радостным, как при приветствии, скорее стал осторожным, будто его слова могли ранить. — Я не помешал?       — Нет, Итачи-сан, ни в коем случае. Это Ваш дом, — Сакура подняла взгляд и выдавила из себя улыбку.       Глаза щипало от недавних слёз, щеки горели, а грудную клетку сжимало невидимой рукой. От чужого присутствия, особенно в маленькой кухне, становилось неуютно, и внутри зудело желание чем-нибудь себя занять. Чтобы отвлечься и чтобы на неё заплаканную не смотрели.       Сакура так и поступила: она взяла чашки со стола и подошла поскорее к раковине.       — Позволь поблагодарить тебя за вечер, — послышалось уже из-за спины. — Организация была на высшем уровне, и я уверен, что это отметил не только я, но и все присутствовавшие.       Голос Итачи зазвучал ещё мягче, почти бархатно, но от его слов стало только хуже. Деверь — единственный за всё время, кто обратил на её старания внимание, хоть и не был обязан. А вот от кого она подобных фраз ожидала, так до сих пор и не высказался.       — Итачи-сан, это очень мило с Вашей стороны. Для меня было удовольствием позаботиться обо всех вас, — когда Сакура с вежливой улыбкой на губах поворачивалась к Итачи, внутри ещё болезненно ныло, а в мыслях крутилась фантазия о Саске-куне, говорящего ей слова благодарности. Так же тепло и так же заботливо, как старший брат.       Пока она не видела — а из-за льющейся воды и не слышала, — Итачи успел подготовить всё для нового чаепития: он достал ещё одну порцию чая, поставил две чашки, разложил сладости по тарелочкам — оставалось только подогреть воду, для чего Итачи в следующее мгновение встал с чайничком в руках и подошёл к плите.       — И отдельное спасибо за заботу о моём брате, — он понизил голос, из-за чего слова показались очень личными. — Он стал другим человеком с тех пор, как вы вместе.       — Это мой долг как жены, — вежливо, больше на автомате произнесла Сакура, наблюдая, как Итачи зажигал конфорку.       — Долг и любовь у вас идут рука об руку. Кроме того, в последнее время Саске приходится нелегко, и я рад, что рядом с ним есть кто-то, кто его поддерживает, — сказал Итачи и повернулся на неё.       Лицо Сакура ничего не выражало, но вот душу разрывало в клочья. Знал бы Итачи, насколько точно своими словами он попадал в цель. После мучительных подозрений услышать со стороны — и не просто от кого-то, а от самого близкого человека к Саске-куну, — что все подаренные старания и забота имели значение, бесценно. Только вот поддержка вместо облегчения приносила скорее горечь и даже несколько ранила. Если муж поменялся с приходом другой женщины, то… Глупости. «Улики» — лишь плод воображения, и она просто ищет повода для ревности.       Если до этого Сакура ещё не выплакала все слёзы, сейчас последние запасы точно готовы были пролиться. Она окончательно запуталась. Ей так хотелось верить тому, что говорит Итачи… нет, она верила, и оттого становилось стыдно, что она допустила мысль об измене мужа, позволила себе сомневаться в нём. И всё из-за чего? Из-за какой-то ерунды.       Вода в чайнике тихонько булькала, капли из крана звонко ударяли по металлической раковине. Сакура стояла перед Итачи, не зная, что ответить, и рассматривала тонкие пальцы, так похожие на пальцы Саске-куна.       — Ты выглядишь расстроенной, могу ли я чем-нибудь помочь? — глаза деверя выражали столько сочувствия, что было преступлением перед ним не открыться, и всё же Сакура произнесла:       — Благодарю, Итачи-сан, но ничего такого не случилось. Пустяки, — постаралась улыбнуться Сакура, но вышло натянуто. От собственной очевидной лжи стало стыдно. Если бы действительно ничего не произошло, она бы не стояла сейчас заплаканная перед ним. Осознавая это, она добавила: — Хотя скрывать не буду, даже из-за ерунды иногда становится трудно.       — Всё так плохо? — уже нахмурившись спросил Итачи, когда зелёные глаза снова заблестели.       — Ужасно, — Сакуре не удалось сдержаться: покатились крупные слёзы, голос надломился, и она поневоле всхлипнула.       Прежде, чем она успела сама, Итачи оторвал несколько прямоугольничков бумажного полотенца и подал ей. Сакура быстро вытерла влажные щёки, стараясь сдержать подкатывающий новый порыв.       — Не хочу спекулировать, поскольку ничего не знаю о ситуации, но и я много раз оказывался в сложном положении, — Итачи выключил конфорку, взял чайничек, из которого клубился пар, и мягко указал на один из стульев, приглашая присесть.       Сакура последовала просьбе и заняла прежнее место за столом. Она ещё раз вытерла лицо истрепавшимся бумажным клочком и глубоко вздохнула, успокаиваясь.       — Иногда кажется, что выхода нет, но важно не сдаваться, — низкий тягучий, как патока, голос действовал гипнотически, растекаясь по комнате, наполняя сердце умиротворением. — Нужно не терять уверенность и идти вперёд.       Итачи неспешно налил кипяток в две керамические чашки, пододвинул одну из них к Сакуре и сел напротив. Обе матовые, цвета тёплой карамели, чашки напомнили Сакуре те, что были у них дома. Густой, маслянистый аромат травяного чая окутал комнату, напитывая воздух спокойствием. Медленно напряжение приотпустило.       — Хотя я бы сказал, что и сейчас тоже нахожусь в достаточно деликатной ситуации, — задумчиво наклонил голову Итачи, рассматривая посуду перед собой.       — Можно ли спросить, что за ситуация? Это связано с работой? — с любопытством переключилась на новую тему Сакура. Нос заложило сильнее после недавних слёз, стало сложнее дышать, голос зазвучал сдавленно-хрипловато, а в горле царапнуло от недавнего плача. Чай был как раз кстати, и она пододвинула чашку ближе.       — В бизнесе всё стабильно. Скорее это связано с личной жизнью, — он поднял глаза, отвечая на её заинтересованный взгляд, и причина его меланхоличности даже без последующего разъяснения сразу стала очевидной: Аюми. — Свадьба стала сложных шагом, для которого у меня явно не было подготовки.       — Не будьте так строги к себе. Я уверена, Вы преувеличиваете, — заговорила Сакура бодрее, подумав о недавних шорохах на втором этаже у спальни Аюми.       — Вовсе нет. Я стараюсь найти правильный подход, но он почти буквально… убегает от меня, — с грустной полуулыбкой ответил он.       Сакура сначала не поняла, что конкретно имел в виду деверь, но связав «забег» со слишком короткой встречей и печальным тоном, сложила картинку воедино: Аюми отказала бедному Итачи. Вероятно, не в первый раз. И Сакуре стало так жаль его, сидящего перед ней, смущённо делящегося переживаниями насчёт их будущего брака, что даже некая злость на подругу с толикой осуждения вспыхнули в груди.       Причины такого поведения казались Сакуре совершенно не понятными, даже абсурдными. Такой добрый заботливый мужчина, явно заинтересованный в Аюми, получал отворот-поворот и теперь мучился без сна. Да что с подругой не так? Всё то, что каждая желала в отношениях, Аюми получала просто так и ещё смела нос воротить. Если бы Саске-кун к ней, Сакуре, так бегал по ночам, она своего точно не упустила бы.       — Нет, правда, не будьте так строги к себе. Свадьба — серьёзный шаг, а Аюми ещё слишком юна, — роли сменились: теперь уже Сакура, забыв о собственных трудностях, с сожалением и пониманием смотрела на Итачи. — Ни для кого не секрет, что у неё тяжёлый и вспыльчивый характер, порой она абсолютно не сговорчива и упряма. Но со временем она смягчится, поверьте мне.       — Надеюсь, что так. На данный момент у нас с Аюми не так много точек соприкосновения, и иногда мне сложно её понять, — произнёс Итачи, рассматривая чаинки, будто они могли поведать о выходе из положения.       — Я могу немного помочь. Что бы Вы хотели о ней узнать? — воодушевилась Сакура тем, что и она могла оказать поддержку. Внутри тугой узел ослабило: напряжение от долгого давления собственной неуверенности почти отступило.       — Даже не знаю, с чего начать, — в вопросах Итачи не был ограничен, но он серьёзно задумался, явно выбирая из интересного самое важное. И это показалось Сакуре ужасно милым, с какой щепетильностью он подошёл к задаче. — Мне бы хотелось узнать, что она ко мне чувствует.       Тут сердце окончательно растаяло; Сакура улыбнулась, ведь и она хотела бы услышать первым, что думал о ней любимый. Только, к сожалению, ответа на вопрос Итачи она не знала — они с Аюми почему-то отношения будущих супругов до сих пор не обсуждали.       — Вы пробовали поговорить с ней откровенно? Иногда открытый диалог помогает разрешить даже самые сложные ситуации. Предложите ей встретиться в каком-нибудь тихом месте, чтобы поговорить. К примеру, в романтичной обстановке.       — Я мог бы попробовать. Единственное, романтика, конечно, мощное оружие — к сожалению, это не одна из моих сильных сторон, — не покраснел, но несколько застенчиво улыбнулся Итачи и отпил из чашки. — Но, говоря о романтике… мне немного неловко говорить на эту тему с женой моего брата. Надеюсь, ты понимаешь.       Ситуация была и правда смущающей, хотя Сакуре нравилось открывать для себя такого Итачи. Как оказалось, он настоящая душка.       — И я также надеюсь, что мог бы рассчитывать на конфиденциальность с твоей стороны.       — Да, конечно, — тут Сакуре стало ужасно любопытно, и она даже немного придвинулась.       — Говоря о сложностях: по моему скромному опыту, иногда решение проблем приходит после небольшого перерыва. В этом смысле человеку неплохо сменить привычную обстановку, развлечься и забыть о тяготах на день-два. И кто знает, может, после этого и решение найдётся само собой.       — Кажется, я знаю, к чему Вы клоните, — закивала Сакура, вспомнив о начале их разговора, о собственных проблемах, о возможном перерыве и помощи с Аюми. — У меня даже есть конкретная идея.

• ────── ❀ ────── •

      Не нужно этого делать.       Раз сто повторила себе Аюми, пока бывший семпай, любовник, а теперь ещё и… — с наименованиями стоило остановиться — вместе с Сакурой подходили ближе. Не нужно было оборачиваться, не нужно было искать, не нужно было смотреть. И всё равно, узнав голос Сакуры, Аюми оглянулась.       Зеркально им с Итачи сестричка и он шли к месту встречи у святилища. Сакура держалась за его локоть. Он прижимал руку сестрички к себе.       Вот Сакура помахала, беззаботно улыбаясь. Вот и он заметил их с Итачи, окончательно разглядел, как близко они стояли друг к другу, как Аюми тянулась к мужчине, как и сам Итачи нависал над ней. И… ничего. Младшему Учиха было всё равно.       Ни следа той жгучей ревности, служившей причиной последних ссор, ни отвращения от её близости к брату, ни злобы с кровавым блеском в глазах от того, как счастливо выглядели новоиспечённые супруги, ни даже намёка на маломальскую ненависть не проявилось. В матовой черноте обитало лишь безразличие.       И всё же, не нужно было этого делать.       Наряд совсем не подходил для сложных манёвров: тяжёлая ткань плотно прилегала к телу, не давая даже вздохнуть. Хотя и без этого Аюми уже давно перестала дышать. Удержаться на цыпочках в неудобной обуви тоже было почти невозможно, одно спасло — Итачи, будто притянутый интересом, сам наклонился к ней ближе, что и позволило Аюми прильнуть к мужчине, коснувшись своей щекой его.       — Помнится, Вы проявляли интерес касательно некоторых тем. И одна, затронутая на лестнице в особняке, Вас особенно заинтриговала, — прошептала она Итачи на ухо. — Если Вам ещё любопытно, я, в меру своих скромных возможностей, готова оказать поддержку по вопросу.       Слова слетели с языка так же легко, как лепестки с веток цветущей вокруг сливы, — они, невесомые, уносились порывом весеннего ветра. Но эта лёгкость была обманчива: три предложения, в отличие от бутонов, всё же имели вес. И именно это и пугало.       Аюми, чуть отстранилась, посмотрела в тёмные глаза, пытаясь отыскать за привычной отрешённостью ответ, что мужчина подумал о предложении, но его взгляд сфокусировался не на ней — на брате. Итачи не разозлился и не обрадовался — чуть нахмурился, разглядывая лицо младшего Учиха, который в ответ на внимание к себе тоже сдвинул брови.       То ли воображение разыгралось, то ли вправду на площадь перед святилищем опустилась тень, и воздух похолодел на несколько градусов. Пронизывающим тревожным ветром продуло всё внутри от груди до живота, и сразу колючими мурашками покрылись спина и руки.       Он видел всё. Не слышал, но получил подсказку, что и кто являлись предметом тайного разговора. Он точно запечатлел каждое движение — всё до самого последнего миллиметра, что с каждым вдохом исчезал между ней и Итачи. Уже не равнодушный — сдержанно-злой любовник мерно шёл навстречу, отчеканивая каждым шагом своё раздражение.       Напряжение должно было сковать мышцы, возможно, даже следовало испугаться, но нет, безобразное удовольствие заплясало в груди. Безобразное от того, как разгневался любовник. С сардонической усмешкой встрепенулось чудовищное злорадство, и стало бессовестно хорошо. Аюми, уже довольная, повернулась на сестричку.       — Итачи-сан, Аюми-сан, — подошла ближе Сакура, оставила руку мужа и поприветствовала супругов поклоном.       Обычно хватало кивка, как например, делал Итачи, но в этот раз Сакура глубоко склонилась и перед ней. Сакура — семпай, сенсей, — которой на официальных церемониях выказывалось уважение, а не наоборот. Теперь же ситуация поменялась: статус старшей невестки отразился на отношении к ней, Аюми. Хотя чувствовалось новое положение дел каким-то неправильным. То ли из-за непривычки, то ли из-за других обстоятельств.       — Оставим эти формальности в стороне, — Аюми, как она бы сделала в любой другой день, взялась за ладони сестрички. Руки, тёплые, шершавые от работы в лаборатории и больницы, сжали в ответ. — В конце концов мы теперь одна семья.       Улыбка — сама невинность, во взгляде — теплота для Сакуры, в словах — яд для того, кто посмел после долгого отсутствия вот так беспардонно заявиться на церемонию. Желание было одно — чтобы любовник точно видел, как она весь день не отходила от Итачи.       — Да, и пусть так будет всегда, — воодушевлённо ответила Сакура. Она в порыве уже собралась обнять Аюми, но сдержалась, всё же следуя правилам. Вместо этого сестричка только крепче сжала руки. — Искренне поздравляем вас со свадьбой! Желаем долгих лет счастливой совместной жизни!       Аюми не смотрела на любовника, но напряжение в почти незаметно дрогнувших пальцах выдало его отношение к сказанному. Сразу после невовремя проявившейся реакции он сложил руки на груди и случайно не дал себя коснуться потянувшейся к нему Сакуре.       Любовник молчал; Аюми не видела, но отчётливо представляла себе красивое лицо с холодным выражением на нём, которое после неаккуратного движения как раз наоборот подтверждало бы вовлечённость любовника. А ещё интереснее становилось из-за Итачи, которого Аюми всё это время держала за локоть, ведь мужчина тоже напрягся, едва заметив реакцию брата.       Никакого злого умысла не пряталось за фразой Харуно, но именно из-за таких совпадений обстановка становилась абсурдно-комичной. Повисла тишина; Сакура смутилась, переводя взгляд поочерёдно на всех присутствующих, пытаясь подыскать какие-нибудь слова, чтобы охладить из ничего вспыхнувший накал, но прежде, чем она что-то сказала, уже Итачи пришёл на помощь, не давая заминке перерасти в неловкую паузу.       — Прекрасные слова. Их нужно сохранить до вечера, когда мы сможем с бокалами отпраздновать событие, — ласково отозвался он. Так, будто он и Сакура были давнишними друзьями. И это несколько удивило, ведь до недавнего их отношения оставались в рамках холодной вежливости, как и подобало снохе и деверю.       Сестричка радостно согласилась, попросила сделать фотографию на память, пока они ждали, но появившаяся из ниоткуда куратор — ох, уж эта неугомонная женщина — подлетела с жаркими речами о порядке. А ещё с указаниями, что вот-вот начнётся церемонии и стоит занять позиции.       Сакуру незаметно взяли под руки, будто опасались, что по неосторожности она встанет не туда или продолжит стоять рядом с невестой и женихом. Затем с ней проследовали до места, не давая сделать даже шага без надзора. Аюми повернулась, провожая взглядом удаляющуюся сестричку, обещая, что они скоро сфотографируются. Также краем глаза Аюми пронаблюдала за широкой спиной рядом — он ни разу не обернулся. Тогда же возникло чувство, что за ней следили. Матушка.       Как всегда, родительница была недовольна. В этот раз имелось много причин: к примеру, что она, Аюми, взяла Итачи за локоть вопреки порядкам на церемонии, что устроила цирк из-за него, что обратила слишком много внимания на Сакуру. Последнее тоже важно — согласно всем наставлениям, нельзя перед церемонией ни с кем говорить. Благодаря же её вниманию к сестричке, последняя тоже посияла перед камерами. Аюми проигнорировала разъедающий как кислота взгляд, хотя и заподозрила, что несколько баллов с решением о квартире, безобидные выходки снимут. И это матушка ещё не знала о предложении для Итачи…       Гости заторопились, занимая места в процессии. К ним с Итачи, стоящим в самом начале, перед вратами тории, подбежали несколько человек из персонала и принялись оправлять и без того идеально сидевшую одежду. Аюми не обратила внимание на суету и посмотрела вперёд, просто позволяя девушкам делать работу. Взгляд упал на дорого украшенное святилище, затем на разряженных священнослужителей, собиравшихся перед церемонией, на дорожку, устланную ковром из сливовых лепестков — хорошее предзнаменование, — на статуи ками, из тени со своих пьедесталов наблюдавших за порядком.       Первичная глупая радость рассеялась, как дым на ветру, оставляя за собой лишь горькую истину: бежать и правда больше некуда. Подписанные бумаги, представление с прессой, церемония — с сегодня они навечно связаны с Итачи и перед законом, и перед общественностью, и даже перед богами.       Аюми давно знала, что её ждал союз с наследником Учиха, но всё равно событие казалось нереальным — чем-то, что существовало лишь в далёком будущем. Так что только сейчас, когда они с Итачи почти стояли перед алтарём и ждали мгновения, когда нити их судеб свяжутся браком, плотным занавесом опускалось осознание происходящего. Это её свадьба, тот самый особенный в жизни день, случавшийся обычно лишь единожды. И он будет таким — устроенным не ей и не для неё. С гостями, большинство которых она едва знала, но должна была радостно приветствовать, выказывая уважение как к приближённым Учиха или Шимура. С женихом — таинственным, моментами даже странным, пугающим, — которого она тоже себе не выбирала.       Но сделка была сделкой, и в делах не существовало места привязанностям. Так что, по сути, не важно, каким был Итачи и что происходило между ними двумя. Их взаимоотношения с самого начала не подразумевали никакой близости или в принципе чувств — лишь обязательства перед семьями. Меняла ли грядущая церемония перед богами хоть что-то? Точно нет. Это был очередной фарс — отличавшийся отменным лицемерием маскарад, — и ожидать чего-то другого, кроме как притворства, являлось бы наивностью. И всё равно, каждый раз думая о расчётливом замужестве, сознание отторгало чужеродные мысли, как вода масло.       Это, что касалось её самой. Итачи же, напротив, не казался человеком, обращающим внимание на такие мелочи, как чувства. Он словно игнорировал или не обладал ими вовсе, даря лишь изредка — видимо, чтобы хоть так с роботом не перепутали, — загадочные полуулыбки. Так что, думая об эмоциональном диапазоне у Учиха, с горькой усмешкой Аюми приходила к выводу — этот день значил для Итачи то же, что и какое-нибудь рабочее собрание: пришёл, послушал скучные речи, ушёл. С той лишь минимальной разницей, что сегодня можно было ещё и пригубить бокальчик игристого. А может, и два-три бокальчика, если вспомнить план матушки.       Выпивка бы точно не помешала — от мыслей о грядущем хотелось нахлестаться вусмерть. Что Итачи собирался с ней делать? Как далеко всё зайдёт? Удастся ли вывернуться из ситуации, если учитывать, что каждый раз женишок подлавливал на мелочах? Что там собиралась делать матушка, раз уж она так уверена в успехе «завоевательной» кампании? Всё оставалось загадкой, раскрыть которую могли только грядущие события. Ей же самой следовало держать нос по ветру и маневрировать, избегая любого просчёта, ведь ошибёшься и разобьёшься после болезненного падения. От мыслей о последнем Аюми вздрогнула.       — Всё в порядке? — шепнул ей на ухо Итачи, и она, спохватившись, скрыла свои истинные чувства за застенчивой улыбкой, будто бы смутилась, что он вообще заметил её замешательство.       — Обувь ужасно неудобная. Боюсь, как бы какой конфуз не произошёл, — неуверенно произнесла Аюми. Она приподняла брови и округлила по-оленьему глаза, изображая беспомощную, потерянную во всём этом хаусе даму, которую искренне заботили лакированные дзори на высокой платформе. И то, что в традиционной обуви она танцевала несколько лет кряду, вообще не имело значения.       — Не беспокойся, я не дам тебе упасть, — полушуткой ответил Итачи и прижал к себе покоившуюся на его локте руку.       Аюми сразу придумала отговорку, даже набрала в лёгкие воздух, чтобы напомнить о правилах — хотя о них Итачи точно знал, — и взять дистанцию, но в последний момент остановилась. Никакой другой опоры в ближайшее время не предвиделось, да и стоило начать привыкать к присутствию мужчины. Эта дурацкая дрожь, что каждый чёртов раз вызывала его близость, следовало искоренить, и способа лучше, чем клин клином, не существовало.       Аюми сглотнула, готовясь предпринять следующий шаг. Она часто заморгала и неспешно, показно-нерешительно повела взглядом снизу вверх: от его ладони, по хаори, шее, мужественному подбородку, тонким губам, при виде которых внутри снова стянуло узлом, точёному носу и глазам. Тем самым глазам, что видели и знали всё, читали души и сейчас рассматривали её, Аюми.       Смущение пробрало до кончиков волос и ударило по контролю — тренировки на выдержку определённо шли под хвост. Волнение подступило к горлу, и дыхание на секунду замерло. Нет, здесь она стояла не для того, чтобы краснеть. Завлекать — план на сегодня.       — Обещаете? — кокетливо, но тихо прошептала Аюми, чтобы уже заканчивающие с нарядами служащие не расслышали. Только вот голос немного дрогнул против воли, выдавая волнение.       — Клянусь. — произнёс Итачи, и внутри Аюми промелькнуло странное предчувствие, заставившее задуматься: были ли все слова невинной шуткой или всё же он говорил всерьёз?       — Господин, госпожа, прикосновения согласно правилам… — снова всплыла из небытия со своим нудением куратор, и захотелось немедленно послать её обратно в отель по какому-нибудь поручению, чтобы она там потерялась: до того та действовала на нервы. Хотя эта пауза оказалась кстати, ведь так удалось хоть немного перевести дух.       Итачи приподнял ладонь, и будто какая-то сверхъестественная сила резко дернула невидимую молнию на рту куратора, заставляя замолчать. Она потупилась, поклонилась и отступила на шаг, чтобы ещё раз осмотреть их, проверить всё на идеальность. И результат, по всей видимости, её устроил.       — Мы можем начинать, — вроде утвердительно сказала та, но фраза прозвучала скорее как вопрос. Да и губы куратор теперь раскрывала скромнее.       Итачи снова повернулся на Аюми, безмолвно спрашивая то же. Она, распрощавшись с мыслями о побеге ещё в машине и заключив, что тянуть незачем, ответила решительным кивком — чем раньше начнут, тем раньше закончат. Тогда и он подал сигнал куратору, что время начинать.       По взмаху руки перед ними встали две юные служительницы из храма, одетые в невинно-белое косоде с кроваво-красными хакама, над головой занесли массивное нечто, вероятно свадебный зонт, что отбрасывал тень почти до мико, и заиграла традиционная музыка. Мелодия нескольких флейт, пронзительная и резкая, разрезала воздух и заставила толпу позади замолчать. В груди отдались звучные протяжные ноты, и они с Итачи синхронно сделали первый шаг.       Аюми придерживала полы кимоно. И чтобы не испачкать, и чтобы по иронии точно не упасть. Итачи, как и обещал, держал крепко — она чувствовала, что он наблюдает за её шагами, стараясь не слишком торопиться, хотя мико впереди медленно увеличивали дистанцию. Но это не так важно, ведь дорога к святилищу была короткой, и на пути не ждало никаких препятствий, кроме высокого порожка перед входом — его Аюми даже в обычной одежде преодолевала с большим трудом — и собственных мыслей. Особенно от одной, наиболее надоедливой.       Сегодня был тот день, когда все взгляды были прикованы к ней, как к невесте. Кроме взгляда одного человека. Он точно не посмотрел, даже не повернул головы, но Аюми кожей почувствовала его присутствие. Он был здесь, за её спиной. От этой мысли внутри всё сжалось, задрожало, словно башня из хрупкого стекла, готовая рассыпаться вдребезги. Эту тревогу нужно было срочно подавить, что она и сделала, незаметно ущипнув себя.       Когда они подошли к зданию, Аюми остановилась, соображая, как взобраться на возвышение. Было ли дело в том, что она невеста или ещё в чём, но буквально все вокруг переполошились, понимая, в чём состояла трудность, и рассыпались в безмерно-вежливых «госпожа-госпожа-госпожа», стараясь помочь. Стало ужасно неудобно от такого внимания — в принципе редко, когда кто-то чрезмерно аккуратничал с ней, а тут даже некоторые уважаемые господа с готовностью кинулись разрешать проблему. Ерунда, но чувство было странное.       Порожек был позади — не без помощи Итачи, — и они прошли внутрь святилища. Знакомый с детства запах терпких благовоний наполнил лёгкие и, к счастью, не побеспокоил обострённое обоняние, даже когда они приблизились к алтарю — месту, где гуще всего сконцентрировался аромат. Мелодия флейт смокла, как только гости расселись и жрицы принесли пиалы для ритуала, и началась уже церемониальная песнь каннуси.       Аюми могла по памяти воспроизвести каждое слово, повторить каждое движение по подготовке ритуального саке, с точностью до миллиметра расставить обрядовую посуду, просчитать поминутно церемонию от начала и до самого конца. Из-за этой предсказуемости все действа казались раздражающе медленным, хотя сил на злость не было никаких — накатила тяжёлая усталость, будто она не от машины всё это время шла, а спускалась с Фудзияма. В дымной обстановке под размеренное бубнение священнослужителей почти сразу потянуло в сон.       Она попыталась удержать веки открытыми, но ни обстановка, ни ругательства, адресованные уже себе в мыслях, не помогли — дремота почти утянула за собой. И Аюми действительно бы заснула, если бы в руки ей не подали саке. Не напиться, как она только недавно пожелала, — для ритуала.       Итачи, как жених, должен был отпить из пиалы первым, но она этот момент пропустила и не увидела, где он касался губами. Аюми внимательно пригляделась к блестящей поверхности посуды, ища отпечаток, но в приглушенном свете всё одно. Медлить было нельзя, и со стучащем сердцем она поднесла чашу, зажмурилась, уговаривая себя, что ничего страшного не случится, и пригубила, не веря в то, что сделала.       По ощущениям, мир рухнул, и она вместе с ним. Если до этого сердце било во все барабаны, то теперь в груди всё схлопнулось, образовав чёрную дыру. Вот только давать поумирать в этой темной пустоте ей никто не собирался — в следующую секунду чашу забрали, возвратив улетевшую в мыслях Аюми обратно на Землю. И дикое смущение ударило, напомнив, что она точно ещё жива.       Сонливость улетучилась. В следующий раз она уже внимательно проследила за каждым движением и точно запомнила, где не стоило касаться пиалы. Что до саке — матушка, знающая не один подобный трюк, давно научила, как «пить», чтобы и капля алкоголя в рот не попала. Полезные знания, хотя когда-то эти премудрости казались сущей чушью.       С саке, как и с другими частями обряда, было покончено, и оставалась лишь клятва. Каннуси, важный, как разряженный петух в своей синей форме, подошёл и торжественно передал Итачи свиток. Читать ли священные слова вместе или возложить эту ответственность на жениха — решение обычно принимали обе семьи, а в их случае из-за очевидности разговоры на тему даже и не начинали. Но Аюми и не была против — уж лучше просто в конце сказать, что она клянётся, чем лишний раз себя мучить.       — В этот счастливый день перед богами, — начал Итачи, — мы проводим свадебную церемонию.       Сперва Аюми надеялась пропустить всё мимо ушей и просто в нужный момент вставить своё согласие, но его голос — глубокий, тягучий — с первых слов приковал к себе внимание, и она завороженно уставилась на его лицо, вместо того, чтоб глядеть на свиток. Вопреки её воле, взгляд скользил по его чертам.       Итачи мерно шёл от строки к строке, в нужный момент то повышая, то понижая голос, расставляя акценты. Аюми чувствовала, как его слова проникали в сознание, медленно завораживая. Неважно, что именно он говорил, — вязкий, обволакивающий тон действовал гипнотически, маняще. И вместе с его голосом всё вокруг пропитывалось энергией Итачи — спокойной, непоколебимой силой, уверенностью, властностью, что одновременно притягивало и пугало. Нутро охватило странное почти восхищение, смешанное с необъяснимой тревогой.       — … жизнь, благословенная потомками и процветанием. Просим, пусть наша любовь будет под защитой всегда. Я, Итачи, муж, — он сделал паузу, обрывая и действие своей магии.       — Я, Аюми, жена, — в нужный момент торопливо подхватила она и закончила уже вместе с Итачи: — Мы с покорностью даём наш обет.       Где-то должны были запустить салют, протрубить в трубы или, на худой конец, выпустить голубей, но нет, в небольшой церемониальной комнате, где собрались, вроде как, самые приближённые, повисла тишина. Воздух, казалось, сгустился, и тревожная пульсация разошлась по телу, заставляя насторожиться. Аюми повернулась за Итачи к гостям, взглянула на присутствующих — уголки губ у Сакуры приподнялись в скромной, но искренней улыбке, родители тоже воодушевились, хоть и некая тень глубокого личного удовлетворения проглянула за радостным выражением лица. В поведении остальных гостей не было ни ликования, ни показного восторга, и всё же тихое довольство от присутствия на событии проявилась в сдержанных одобрительных кивках. Также присутствовали и другие взгляды — хмурые, с едва скрываемой неприязнью, даже отвращением, — из-за которых и стало в душе неспокойно.       После ритуала, поздравлений и распития саке всех попросили подождать у входа, а Итачи с Аюми ненадолго остались в помещении, пока всё готовили для их первого выхода вместе. Она посмотрела на теперь уже мужа, стоявшего близко к ней, — на его лице проскользнула полуулыбка, видимо, выражавшая какую-никакую радость, и он отвернулся, крепко задумавшись. В секунду пучина мыслей затянула Итачи так глубоко, что показалось, всё вокруг для него исчезло. Будто только что не проходило никакой церемонии, и она, Аюми, не присутствовала в комнате. Говорить же самой чувствовалось неуместным, и за неимением других вариантов, она украдкой засмотрелась на Итачи, как он напряжённо разглядывал сад в окне. Хотя вряд ли пейзаж представлял для него какой бы то ни было интерес. Когда же подошло время выходить, он, всё так же молча, предложил ей локоть и повёл на выход.       Произошедшее ужасно тревожило, да и всё в принципе казалось странным. Аюми подозревала, что эта свадьба, да и в целом женитьба на Итачи, будет вызовом, но, похоже, что она всё же недооценила ситуацию. «Прекрасное начало».       По выходе из святилища они оказались в том самом саду. Среди по-праздничному цветших деревьев и цветов обосновались гости. Не как раньше, в одной процессии — все они разошлись по обе стороны от центральной дорожки, будто где-то по середине разверзлась огромная пропасть. Тут Аюми приметила отца с матушкой, стоявших будто во главе одного из «лагерей», по другую — Саске с Сакурой.       — Поздравляем, господин Учиха, — синхронно поклонились обе стороны, выдерживая настолько долгую почтительную паузу, что показалось, это был акт не просто уважения, а преклонения. — Поздравляем, госпожа Учиха, — снова повторили они действо.       От того, как сдержанные, гордые, до этого всегда смотревшие свысока снобы, склонялись перед ней глубоко в поклоне, побежали мурашки.

• ────── ❀ ────── •

      — С девушкой по-другому, — закинула она мысль как удочку, и, кажется, Итачи повёлся: он улыбнулся и с любопытным блеском в глазах повернулся к ней лицом.       Итачи был в игривом настроении, что для него редкость — настолько большая редкость, что она не могла вспомнить, когда видела его таким в последний раз. Хотя, знать бы ещё, когда был их просто прошлый раз? Не суть, ведь сегодня был их последний. По крайней мере это она обещала себе всегда, когда они проводили их встречи. И каждый раз эти обещания шли к чёрту.       — Кажется, за этими словами скрывается любопытная история. Поделишься? — он отошёл от окна, за которым шумел город, и сел на край кровати, где потягивалась довольная она.       — Школьные поездки, подростки, игры на желания, алкоголь, — пока она говорила, Итачи скользнул рукой под одеяло и нашёл её ножки. От его прохладного касания пошли мурашки. — Исход был предрешён ещё до того, как мы заселились в отель. Хотя что уж там, именно ради таких историй все и едут.       — И ты тоже? — тихо посмеялся он.       — Я ехала, чтобы за этим понаблюдать, запечатлеть, и… — его ладонь скользнула выше, и она запнулась. — И мне нужно было отвлечься от одного очень взрослого, очень амбициозного, очень красивого, но очень недоступного мужчины, — на этих словах Итачи довольно хмыкнул. — Он украл моё сердечко, забрал мою девственность, а после уехал в далёкие дали, дав понять, что отношения на расстоянии не для него, — его руки дошли уже до белья, которое в моменте показалось ужасно лишним. И, по всей видимости, мнения у них с Итачи по этой теме сошлись, так как в следующую секунду от ненужной ткани медленно стали избавляться. — А когда вернулся несколькими годами позже, он успел влюбиться в другую и собрался жениться, — она скрестила ноги так, чтобы не дать скользнуть его рукам под бельё.       Голос немного дрогнул на последних словах — не из-за того, что он делал сейчас своими пальцами, а из-за воспоминаний, — так что следующий вопрос не заставил себя ждать:       — И что же, твоё сердечко до сих пор болит?       Да, болело. И Итачи хорошо об этом знал, так что театр был ни к чему.       — А ты предлагаешь его полечить? — замурлыкала она, пододвигаясь ближе, но так и не давая сделать задуманное.       Он горько-сладко улыбнулся, как бывало всякий раз, когда она с ним заигрывала, и заложил свободной рукой ей прядь за ухо. Получилось почти нежно — так, что можно было поверить в его искренность.       — У меня есть неплохое обезболивающее, — произнёс Итачи, наклоняясь ближе.       — Кажется, от этих обезболивающих я уже зависима, — успела прошептать она прежде, чем их губы соприкоснулись.