Звëзды в бокале вина

      Не сказать, что Кэйа не понимал исповедующихся людей. Что уж там говорить, он их прекрасно понимал, но не на своëм опыте, а посредством работы и навыков. Грех — да простит его за такое выражение свято верующая в Барбатоса Барбара — капитану кавалерии не воспользоваться парочкой не слишком чистых приëмов, чтобы преступники сами пришли кланяться с покаянием в ноги церковному пастырю, значительно упрощая работу рыцарям. Но чтобы самому да рассказать кому-то обо всех своих преступлениях, чтобы после быть поглаженным по головке и поцелованным в лобик — нет уж, увольте.       Эту функцию исправно исполняют вино и работа. Первое, конечно, в большей степени. Но даже при всëм своëм пристрастии к нему Кэйа никогда, н и к о г д а не позволяет себе наклюкаться до состояния полной невменяемости, когда заплетающийся язык сам выдаёт все секреты захмелевших головы и сердца. По крайней мере, не позволял.       Сегодня идёт наперекосяк если не всë, то очень многое. Огромных провалов нет, за исключением одного, но все хотя бы слегка раздражающие мелочи скатываются в один ком, от которого хочется рычать на всех вольфендомским волком. Последней каплей становится рыцарь-новичок, рвущий тонкую паутину планов Кэйи приказом задержать двух опьяневших Похитителей сокровищ, которые, вообще-то, должны были вывести капитана кавалерии на остальную часть шайки, жужжащей надоедливой мухой и мешающей решениям более важных проблем уже приличное время. Но нет же.       Кэйа поднимается, едва удерживаясь от того, чтобы дать смачный подзатыльник этому идиоту, не желающему согласовывать свои действия со старшими по званию, раздражëнно бросает мешочек с морой за напитки на барную стойку, ловя удивлëнный взгляд бармена, и, не дожидаясь прибытия остальных рыцарей, выходит из Доли Ангелов, хлопнув дверью.       Улица встречает его свежим вечерним ветром. Хочется на кого-нибудь наорать, на того же Барбатоса, но тот остался в таверне выпрашивать вино за свою игру.       Кэйа перекидывается парой слов с только-только вышедшим на ночной патруль отрядом и заходит в тëмный переулок. В нëм — никого. А жаль. Так хотелось кого-то пырнуть.       Вина он всë-таки перебрал самую малость, поэтому добираясь до излюбленного места, Кэйа едва не падает с крыш, чуть не добавив хлопот исполняющей обязанности магистра, которая итак на кофе уже не держится. Так что когда он садится, вытянув ноги и закинув одну на другую, на небе уже разгораются созвездия. Кэйа машинально находит своë, но тут же отводит взгляд.       Хочется поплакаться кому-нибудь.       Помолиться?       Приходится подавлять хохот. Ну давайте уж что ли. Что ему терять? Но точно не Барбатосу — ему сейчас плевать на всë, кроме вина, с высокой башни. Да и в обычное время Кэйа бы ему выговариваться не стал. Селестия? Ещë чего не хватало. Он задумчиво перекатил в руке Глаз Бога, отдающий морозом. Только не им.       Никого другого нет, и поэтому Кэйа молится — но больше пьяно исповедуется — кому-то другому. Кому-то более подходящему. Потому что больше некому.

***

      Итэру сначала кажется, что он головой поехал. Что поделать — окончательно тронулся на почве усталости.       Но потом из памяти всплывает это чувство, которое, Итэру кажется, вспоминать не стоило. Чья-то молитва.       «Ошиблись адресом?» — первое, что лезет в голову. — «Извините, Барбатос сейчас занят, перезвоните позже. Ваша молитва очень важна для нас.»       Как знать, вот срезониловал он с чужой статуей, пусть теперь и молитвы чужие выслушивает. Нечего было лезть куда не просят.       Потом всё из тех же воспоминаний вылезает ужас. Итэр задыхается, и, кажется, ему физически больно. Только не опять. Только не снова. Только не когда всë начало уходить. Только не когда он почувствовал слабую пародию эрозии, стирающей его прошлое.       Почему ему молятся вновь? К т о это делает?       Перед глазами, как наяву, снова встают руины родного дома. Крики людей, е г о людей. Людей, которым он не в силах помочь, потому что этот закон Вселенной — «Всë, что живо, должно умереть» — не то, против чего можно восстать с железной зубочисткой. Они умирают у него на руках, от его же меча, потому что эта смерть легче, быстрей и почëтнее. Для них. Не для Итэра и Люмин. Не для их Солнца и Луны с руками по локти в крови.       Эта относительно тихая, спокойная молитва для Итэра всë равно, что набат. Голос ему знаком.       «Кэйа, Кэйа, Кэйа!»       Он несëтся, сломя голову, не на шутку испугав бедняжку Паймон, не сильно успокоенную его заверениями, что с ним всë в порядке. Несëтся так, будто может не успеть. Будто Кэйа тоже может умереть — как они тысячелетия назад.

***

      Кэйа болтает ногами, как ребëнок, и думает о том, как было бы славно, если бы кто-нибудь принëс ему бутылку одуванчикового вина. Думает-думает и в конце концов обещает тысячу и одно подношение божеству, с которым он сейчас говорит, если его желание исполнят.       От внезапного топота за спиной он чуть не валится с крыши во второй раз. За его спиной — Путешественник, растрëпанный взъерошенный, как будто его только с кровати стянули, и тяжело дышащий. И с бутылкой вина в руке. Кэйа даже удивляется — кто почëтному рыцарю алкоголь не по возрасту продал? Но натыкается на взгляд и понимает, что продал бы ему не только вино, но и весь дом, ворвись к нему кто в таком виде.       Итэр тяжело бухается рядом и торжественно вручает бутылку. На нëм, замечает Кэйа, нет даже доспехов, шарфа и плаща, без которых обычно его не увидеть.       — Сдëрнешь меня так ещё хоть раз — разобью тебе её об голову, — обещает Итэр хрипловатым, запыхавшимся от бега голосом, вдруг утыкается Кэйе в грудь и начинает тихо рыдать. Без слëз, по крайней мере, кожа не ощущает их. — Я боялся за тебя, — шепчет еле слышно, — вдруг с тобой случилось что…       Тот, не до конца понимая происходящее, гладит по голове.       — Итэр, всë хорошо, всë в порядке… Слышишь меня? — Кэйа не трезвеет, но, кажется, уже близок к этому. Он обнимает Путешественника настолько крепко, насколько может.       «В Бездну эту церковь с еë молитвами и исповедованием», — слегка отстранённо смотря на стоящую рядом бутылку, думает он.       Кэйа никогда не видел Итэра плачущим раньше не от физической боли и ран, хотя путешествие точно было не из лëгких. Двалин в Монде, смерть Моракса в Ли Юэ, гражданская война в Инадзуме… Одно хуже другого. Даже жаль, что Кэйа не может быть с ним чаще, чтобы, в случае чего, прикрыть не только от вражеского оружия. Он осторожно кладëт подбородок на макушку Итэра. Какие у них вообще отношения, насколько далеко Кэйе будет позволено зайти в его утешениях?       Альберих снова смотрит на бутылку и его как будто осеняет. Он вспоминает всë, что на этой крыше наговорил спьяну: и про день сначала, и про то, как он скучает на самом деле по Дилюку и отцу — обоим отцам, но по Крепусу всë же больше, — и про вину (как раз после этого Кэйа и про вино подумал) до и после его смерти, и даже про нечастые, но и нередкие мысли о том, что было бы славно последовать за ним.       Кэйа сжимает Итэра в объятиях так сильно, что тот охает, но всё равно отвечает, кладя руки на спину. Хочется как-нибудь отшутиться по привычке, потому что говорить просто, на чистоту — слишком уж. Для Кэйи шутки всегда были мощным, крепким щитом — видишь, мол, мне безразлично, можешь ударить, если хочешь, я всë равно боли не почувствую. Он сдерживает этот порыв, но и не говорит ничего, только чувствует, что сам вот-вот расплачется.