Звëзды в бокале вина

      — Да ладно! Не могли же они действительно забрать всë!       Как же он устал от всего этого. Итэр разгибается и оглядывается ещё раз на всякий случай. Мороз уже не пробирает до костей — лишь слегка покусывает. Видимо, уже всё тело, а не только руки, начало неметь.       Проклиная сквозь сжатые от холода челюсти всех Фатуи на Драконьем хребте, он снова начинает рыться в нагроможденных друг на друга ящиках и коробках. Наконец пальцы сжимают что-то податливое и мягкое. Не до конца доверяя своим ощущениям, Итэр изо всех сил тянет на себя, надеясь, что ткань не порвётся.       Что ж, оказывается, Фатуи шьют на века. Плащ целый, плотный, ничуть не потрепаный и не истертый, что можно считать чудом в этом заброшенном давным-давно лагере. Он спешно накидывает его на себя и закутывается. Тяжесть плаща приятно давит на плечи, но пушистый мех пока не греет.       Сзади слышится нарастающий треск костра. Похоже, Кэйе удалось развести огонь на найденных тут же дровах.       Итэр подходит ближе к костру, протягивая второй плащ, который был аккуратно сложен рядом с первым.       — Ты тоже надень. Твоя тряпочка с мехом тебя от такого холода не спасёт.       Он садится прямо на землю, подстилая под себя чересчур длинный плащ, и тянет озябшие руки к огню, пытается их размять.       — Между прочим, эта тряпочка спасла тебя от полного обморожения.       Кэйа складывает руки на груди и чуть прищуривается, однако всё же сдаётся и плащ принимает, накидывая на плечи и садясь рядом, поближе к костру.       Несколько минут проходят в тишине. Никто не спешит её прерывать — оба отогреваются после незапланированно долгого перехода.       — Думаю, нам стоит переночевать здесь и вернуться в Монд, — Итэр просовывает руки в непомерно большие рукава. — Мы пошли совсем без подготовки. Не думаю, что так получиться хоть что-то найти.       Внезапно снегопад заканчивается, облака постепенно уходят с неба. Звезды на нём поразительно яркие и искристые. К ним хочется подняться, рядом с ними хочется танцевать. Вот только крыльев за спиной нет, чтобы взлететь.       От поднявшегося ветра Итэр вздрагивает и слышит шуршание у себя в кармане. Закатав рукава, проверяет.       — Осторожнее, — Кэйа хмурится. — Кто знает, что они после себя оставили.       Но ничего опасного в карманах нет. Лишь два коробка разной формы с нечитаемыми названиями и аккуратно сложенные несколько раз листы бумаги. Они исписаны с обеих сторон, часть — мелким, убористым прочерком, другая — красивыми и округлыми буквы, слегка кривоватыми, но очень старательно выведенными.       «Письма», — понимает Итэр и бросает их костёр, на пропитание пламени. Пусть лучше так, чем он или кто-нибудь другой их прочитает.       Бумага чернеет, затем седеет и наконец осыпается пеплом. Вокруг пляшут искры, взлетая, словно огненные мотыльки. Итэр отводит взгляд.                                     «Мне снился долгий, долгий сон. Мне снилось, что мы с тобой снова встретились в чистом белом мире, который мы создали».       Мне жаль, Синьора.       Мне жаль, Розалин.       — Кэйа.       Альберих отрывается от гипнотического созерцания огня и смотрит на него. Тон голоса Итэра кажется ему непривычно… сломленным.       — Да?       Молчание. Недолгое, впрочем.       — Как думаешь, я плохой человек?       С уст рвётся смешок, но Кэйа его давит. Итэр так не шутит. Не в такой манере.       — Ты один из самых благороднейших и добрейших людей, которых я знал, Итэр.       Говорит серьëзно. Это ведь Итэр, разве может быть по-другому.?       На лице Итэра расцветает улыбка. Грустная, изломанная, кривая. Не глядя, он встряхивает оба коробка, из одного достаёт сигарету, и другого — спички. И то, и то сухое. Поджигает. Затягивается. Почти давится дымом с непривычки — слишком уж много прошло с последней его сигареты. Выдыхает. Дым растворяется в небесах, смешивается с дымом от костра.       — Итэр, — Кэйа пододвигается ещё ближе, подлезает под его плащ, приобнимает и прижимает к себе. Сигарету не трогает. — Что случилось?       Тот не отвечает. Затягивается ещё раз, теперь уже ровно. Пустым взглядом смотрит на языки пламени. Те словно смотрят на него в ответ, и на лице у него — танец теней и отблесков.       — А я ведь убивал людей, Кэйа. Невинных. Много.       Кэйа рвано выдыхает, сжимает его в объятиях сильнее, губами касается пропахших снегом и зимой пшеничных волос.       — Я не смог защитить их. Не смог спасти. Их смерти, их боль, их страдания — они все на мне.       Итэр чувствует дым в лёгких, но куда сильнее — в душе. Там — пепелище, где сажа смешалась с прахом, и тлеть, а уж тем более гореть — нечему.       — Знаешь, а ведь даже тираны, такие как Декарабиан и Алый Король, позаботились о людях больше, чем я. Их последователи хотя бы остались в живых.       Он же был Солнцем — не светом, но тьмой, которая так к нему стремилась, был небесами, пустыми и просторными, был Эфиром. Где же сейчас тот Эфир?       — Боги должны защищать своих людей. Неважно, какой ценой. Пусть даже этой ценой будет их жизнь — как было с Дендро Архонтом. Божество умрёт — народ будет жить.       Кэйа не прерывает. Молчит. Ему страшно подумать о том, что будет, если Итэр прекратит говорить. Впервые в жизни он не может подобрать слов утешения или поддержки. Впервые в жизни он чувствует такую боль — не за себя, за другого — и не может о ней сказать, не может её выразить.       — Если даже самопожертвование не спасёт его последователей, божество умирает вместе с ними. Не остаётся жить. Потому что нация без богов может существовать. Боги без нации — нет.       Итэр замолкает, пустыми глазами глядя в огонь. Погрузился ли снова в воспоминания или же, наоборот, не может сейчас думать ни о чëм — Кэйа не знает.       Он забирает сигарету из чужих рук — мягко и нежно, будто Итэр, Итэр, победивший столь многих и прошедший столь многое, может рассыпаться, развеяться как пепел кострища по утру от его прикосновений. Затягивается сам. Дым горький, куда гроше, чем порой бывает вино.       Кэйа вдыхает снова. Совсем скоро от неё ничего не останется.       Ты знаешь, Итэр, я тебя люблю.       Наверняка ведь знает.       Как уж тут не заметить.       Как не заметить, когда Итэр видит — наверняка видит его насквозь через несколько слоёв масок.       Как не заметить, когда Итэр слышит — наверняка слышит не улыбку в голосе, конечно нет, нежность.       Как не заметить, когда Итэр чувствует — наверняка чувствует тепло в его касаниях, даже если для остальных его руки холодные.       Итэр прекрасен. Сейчас — как никогда прекрасен. Сломан, но не сломлен. Сияет золотом подобно — хотя какой уж подобно — куда ярче солнца. Словно произведение искусства Инадзумы, где сколы поломанных, разбитых вещей заполняют золотом.       Кэйа вдыхает так глубоко, что сигарета истлевает. В это же мгновенье рука Итэра тянется к Кэйе взять еë обратно — он ещё не видит, что она обратилась безвозвратно в пепел.       Его рука застывает под холодными потоками пронизывающего до костей ветра, без перчаток, чтобы у костра быстрее согреться, вся мозолях и царапинах, но от этого не менее аккуратная и мягкая в действиях. Способная и держать меч во времена войны, и творить искусство во времена мира.       Она ждёт не дольше секунды — Кэйе кажется, что вечность.       Он, не смея дышать, переплетает её пальцы со своими, второй рукой приподнимая подбородок Итэра к себе, и выдыхает дым ему в приоткрытые губы, потрескавшиеся на морозе, но всё равно мягкие и тёплые, когда Кэйа касается их своими едва-едва.       Янтарные глаза, потемневшие не то от тьмы воспоминаний, не то от теней огня, расширяются и наполняются золотом, светлея, будто небо на рассвете.       — Люблю тебя.       Но ты ведь это и так знаешь ведь, да?       …       Знаешь ведь?       Не знал.       Итэр жадно глотает дым, надеясь похоронить его в себе, оставить в груди навсегда, но почему-то он пьянит его сильнее самой крепкой огненной воды.       Или, может, пьянит не он?       Итэр смотрит в его глаза, замерев, и не может отвести взгляд. Тонет, исчезает, растворяется в их небесной синеве со звездой вместо зрачка.       — Кэйа.?       Изо рта вылетает тонкая струйка дыма.       Это же было очевидно!       Было ведь?       Кэйе казалось, весь Мондштадт догадался, если не весь Тейват. Разве могли иначе так легко сорваться с его языка слова признания?       — Я тоже, — шепчет Итэр, сжимая переплетëнные пальцы. — Я люблю тебя.       Тëмный янтарь опускается на дно его глаз, отступая ненадолго, но никак не сдаваясь и не исчезая — никогда так просто.       Но сейчас там только золото — мягкое, солнечное, времени не подвластное.