Иримэ

Торондор величаво восседал на полуразрушенной воротной башне, и на когтях его еще осталась черная, отвратительная даже на вид, кровь Врага. Владыка орлов говорил медленно, размеренно, будто с трудом произнося эльфийские слова. Время от времени речь его прерывалась клекотом, и Иримэ возненавидела этот звук. Но она могла лишь молча слушать, скрывая отчаяние и ярость. Отчего Торондор так растягивал свой рассказ? Хороший целитель режет пациента как можно быстрее, чтобы причинить меньше боли. Добросердечный воин стремится убить врага одним ударом. Разве не Морготовы слуги любят длить чужие мучения? Но орел, конечно, говорил так не для того, чтобы поиздеваться, а выказывал почтение погибшему королю так, как считал правильным, не упускал ни одной детали его последнего боя. Иримэ знала, что после будет признательна, но сейчас слушать о том, как умирал ее брат, оказалось слишком больно, а боль порождала гнев. Когда Торондор закончил невыносимо долгую речь, Иримэ даже не спросила ни о чем. Например, почему бы Нолофинвэ не упокоиться на той земле, где он жил и сражался, а не в Гондолине. Она знала ответ. Ее не было там — значит, не ей решать. Она лишь поблагодарила и медленно, как во сне, направилась к главной площади, чтобы передать горестные вести. А затем повторила все слово в слово, сперва на синдарине, а после на квенья. Нолофинвэ заслуживал, чтобы о его последнем подвиге было рассказано на родном языке, и никто не посмел возмутиться. Иримэ казалось, что с каждым звуком жизнь покидала ее саму. Она не позволила себе плакать — и слезы пролились куда-то в ее душу, прожигая насквозь. Она не позволила себе кричать — но отчаянный вопль, не вырвавшись наружу, раздирал ее изнутри. Она вела себя так, как должно сестре короля и командиру. И если для этого нужно порвать себя на части — пусть так. Когда она наконец добралась до своих покоев, ей казалось, в ней не осталось ничего живого. Только пустота и оглушительная тишина. Вскоре понадобятся новые силы — но Иримэ не знала, откуда их взять. — Можно войти? — этим же вечером Сурэлин, друг и советник Нолофинвэ, постучал в ее покои. — Дверь не заперта, — глухо отозвалась Иримэ. Она сидела у незажженного, несмотря на холодную погоду, камина. На столике перед ней стоял полный кубок зимнего вина — но она даже не притронулась к обжигающе крепкому напитку. Глупо и почти трусливо. Будто пока не пьешь вино для тризны — не принимаешь случившееся. И все же она встала, сбросив с себя оцепенение, наполнила второй кубок и поставила его на столик. Камин разжигать все равно не стала. — Я хотел бы найти слова утешения, — заговорил Сурэлин, усаживаясь в кресло напротив, — но… — он опустил голову, — но у меня их нет. — Тогда помолчим вместе, — предложила Иримэ, — Или ты не за этим пришел? Сурэлин, ровесник Нолофинвэ и его друг с ранних лет, всегда казался Иримэ то ли еще одним старшим братом, то ли дядькой. В детстве она даже расплакалась, узнав, что он ей не кровный родич. Конечно, она хорошо его знала. В минуты горя и смятения Сурэлин предпочитал заниматься делами, уходил в них с головой, чтобы не осталось пространства для посторонних мыслей. Иримэ не винила его. Каждый находит собственный способ сохранить рассудок и бодрость духа. Но она не сомневалась, что вместо молчания ее ждет трудный и, возможно, неприятный разговор. — Ты права, — Сурэлин кивнул. — Нам придется созвать совет еще до того, как Финдэкано вернется с границ, а значит, твое слово будет первым. И мы обязаны убедить лордов и военачальников, что надежда еще есть. — А Нолофинвэ слишком рано поддался отчаянию? — догадалась Иримэ. — Ты к этому клонишь? — Да, — уронил Сурэлин. — Именно это и должно прозвучать. — Еще предложи сказать, будто он обезумел, — Иримэ резко вскочила, чуть не опрокинув столик. — Да как ты смеешь? — Если придется, посмею, — в отличие от нее, Сурэлин говорил тихо, почти шептал. — Ты ведь знаешь, что это ложь! — Иримэ больше не чувствовала себя обессиленной, вместо мертвой пустоты в душе снова закипали гнев и досада. — Нолофинвэ понимал, что делает. Дортонион сгорел еще в начале войны, от Предела Маэдроса уцелел лишь Химринг, Минас-Тирит в безнадежной осаде. Войско Нарготронда сломлено и отступило, и если бы не люди Бретиля, они бы уже увидели врагов у себя под воротами. Мы проиграли! Нолофинвэ видел это — как и ты. Ты встречал гонцов вместе с ним — а теперь готов клеветать на него? Или предлагаешь мне так поступить? Сурэлин долго молчал, даже не шевелился. Лицо его застыло, будто маска — потертая жестоким ветром, с пятнами от ран и ожогов. Только серые глаза на этой маске жили — и они почернели от боли. — Конечно, Нолофинвэ был прав, — так же тихо и ровно ответил он наконец. — Он избрал единственный и последний способ победить Моргота. Но не преуспел. Он рискнул всем и верил, что нам не придется воодушевлять воинов, когда война уже проиграна. Но нам пришлось. И если ты откажешься, я сам поступлю как должно. Иримэ села обратно в кресло, глядя в ало-фиолетовое закатное небо через высокое окно. Черные вулканические тучи, укрывшие весь Север, наконец развеивались — но стало ли от того легче? — Ты предлагаешь скверный выбор. Я предам брата, либо ты предашь друга. — Это не предательство, а верность, Иримэ. Мы будем лгать, что шансы есть, пока они не появятся. Иримэ обернулась к нему и смерила долгим взглядом. — А сам ты в них веришь? Сурэлин лишь покачал головой. — Какое это имеет значение? Взяв со стола кубок, Иримэ осушила его залпом, не чувствуя вкуса. Зимнее вино пьют в знак скорби — но у нее не было права даже скорбеть. — Я сделаю как ты сказал, даже если Нолмо никогда не простит меня. Мы сохраним то, что он на нас оставил. А сейчас, — она со стуком поставила кубок на стол и наполнила снова, — все же давай помолчим вместе.