Иримэ

Легкие волны одна за одной накатывались на дубовую рощу, размывая почву, обнажая могучие корни. Исполинские деревья еще держались, цеплялись за землю, тянулись к солнцу, но их судьба была предрешена. Море наступало. Где-то врывалось могучими потоками в глубокие трещины в земной тверди, где-то медленно, не торопясь, забирало каждый день всего несколько ярдов. Ласковое, но неумолимое, оно пожирало растерзанный Белерианд. Земля сотрясалась, трескалась, погружалась все ниже. Скоро здесь будет только Море. — Все, за что мы сражались и умирали, просто утонет. Камни наших твердынь, наши кости, наши чаяния — скоро окажутся на дне. И ничего не останется. Будто мы и не жили здесь. Впервые за многие века Иримэ хотелось плакать. Она сама не понимала отчего. Горечь потерь, облегчение от победы, просто усталость — слились в одно щемяще-болезненное чувство. Она подставила лицо теплому соленому ветру, чтобы тот высушил едва выступившую влагу. — Ты могла бы написать картину. Ингвэ уселся на влажную траву, не боясь запачкать белые одежды. Верховный король всех эльдар не носил сейчас ни венца, ни сияющих доспехов. Он так походил на того доброго дядюшку, которого Иримэ так любила навещать в Валмаре. Возможно, он и не изменился. Это у некогда милой веселой племянницы разум отравлен Тьмой, а руки в крови по локоть. Не стоило забывать об этом. Иримэ резко мотнула головой. — Нет. Я больше не беру в руки кисть. — Тогда сложи песню. Музыка исцеляет всякую душу. — А ты? — спросила Иримэ вместо ответа. — Что сейчас у тебя на уме? Ингвэ молчал несколько мгновений, глядя куда-то за горизонт, пока волны, пожирая берег, едва касались его босых ног. — Мне жаль, Лалвен. Я думаю о том, что вы могли послушать Валар, что эта война могла быть совсем другой. Сколько жизней не оборвалось бы, скольких ужасов вы бы избежали. Я полюбил эту землю еще тогда, когда шел к побережью вождем дикого племени. Но я смотрю на тебя — и мне жаль вовсе не Белерианд. — Многие восприняли бы твою жалость как оскорбление, — Иримэ не оборачивалась, провожая взглядом величаво плывущие по небу громады облаков. — И я в их числе. На эту отповедь Ингвэ не выказал ни удивления, ни раздражения, будто и ждал ее. — Я собираюсь просить Эонвэ за тебя, чтобы тебе дозволили вернуться в Валинор. — На суд? — Иримэ усмехнулась. — Нет. Тебе нужен не суд, а исцеление в Садах Ирмо. Я не слеп и вижу, как ты страдаешь. Но врачевателям из эльдар не под силу это исправить. — Я не приму ни помощь Валар, ни их приговор, — бросила Иримэ еще более резко. Она отвернулась от морского берега и собралась уходить. — Спасибо за беседу, дядюшка. — Стой, — в голове Ингвэ, все еще мягком и мелодичном, теперь чувствовалась сила и властность. Иримэ остановилась, то ли от удивления, то ли неосознанно повиновавшись. — Побудь со мной еще немного, Лалвен. И раз уж тебе не мила помощь Валар, прими ее от меня. Давай вместе сложим песню. Усевшись рядом на траву, Иримэ некоторое время прислушивалась к шуму моря. А затем слова пришли сами. — Над жизнью, над смертью Прокатятся волны, Холодные волны, Соленые волны, Морскою водой, Как слезами наполни Ты чашу И вспомни, Как жили мы — вспомни. Дыханье весны И безумие битвы Запомни — и вытки Единою нитью. Ведь море не помнит, Ведь море не вспомнит. Судьба моя — волны, Забвения волны… Иримэ никогда не славилась искусством слагать песни, но теперь не задавалась вопросом, хорошо ли вышло. Она не заметила, как Ингвэ подхватил мотив, сплетая ее голос со своим. Не заметила, как по лицу солеными струйками текут слезы. Они не исцеляли печаль, ничего не могли изменить — но приносили облегчение. Когда отзвучали последние слова, она еще долго молчала. И наконец Ингвэ мягко взял ее за руку и, придвинувшись ближе, утер ей лицо платком. — Мы можем приходить сюда до самого моего отплытия, — проговорил он. А затем, заметив смущение племянницы, добавил: — И я никому не расскажу об этом. Иримэ, конечно, считала, что проявила слабость. Но Ингвэ был совсем иного мнения.