Иримэ

— Меж скорбных курганов и мертвых руин, — начал Амдирион. Он сперва подбоченился, а затем вытянул руку ладонью вверх, обводя широким жестом несуществующих зрителей. — Шагает, гордясь, золоченый павлин! — Ардендил запрыгнул и уселся на наскоро сколоченной коновязи, покачивая ногой в такт ритму, который задал брат. — Идет — трепещите! — не зерна клевать, — Амдирион грозно нахмурился и теперь обе руки воздел вверх, показывая важность момента. — Павлин поучает нас, как воевать, — закончив куплет, Ардендил расхохотался, да так, что едва не свалился на землю. Они всегда сочиняли песни так: один начинал стих, другой подхватывал. И теперь приступили к очередному шедевру, который заставит надорвать животы не один десяток соотрядников. Однако сегодня творить им помешали. — Неплохое начало, — Иримэ, вышедшая из-за шатра, пару раз негромко хлопнула в ладоши. Она не собиралась подслушивать, просто шла по своим делам, но и прятаться от своих же разведчиков уж точно не собиралась. — Спасибо, кано, — хором выдали близнецы. — Мы тут посочиняем еще немного, да? — А о ком это вы? — спросила Иримэ, хотя она и так догадывалась. — О блистательном короле Финвэ-Арафинвэ, конечно, — Амдирион глумливо улыбнулся, но Ардендил на него шикнул. Они все же говорили о брате своего командира, пусть их пути и разошлись века назад. Иримэ не удивилась и даже не могла не признать, что сравнение удачное. Арафинвэ и правда напоминал павлина — даже не пышностью одежд и позолоченного доспеха. Скорее своей сияющей неуместностью, непониманием, как изменился мир, как в нем живут и воюют, в купе с желанием всех спасти и наставить. — И отчего же мой брат удостоился такой чести? — она не засмеялась открыто, но и не велела близнецам замолчать. — Он обратил на нас свое драгоценное внимание, когда посещал сей скромный лагерь, — Амдирион ответил с той же патетикой, с которой начинал куплет. — И узрел, как мы вымазываем стрелы ядом, — Ардендил развел руками. — После чего долго рассказывал нам, что так нельзя, и как низко мы пали. — Аж перья растопырились, — Амдирион то ли улыбнулся, то ли оскалился. — Мы уж думали, как бы позолота от возмущения не слезла… Но Иримэ жестом прервала его. — Не вам над ним насмехаться, — твердо сказала она, и улыбки сползли с лиц разведчиков, пусть и на время. — В одном Арафинвэ прав: мы все пали так низко, как некогда и вообразить не могли. Но и не ему вас судить и учить. Близнецы переглянулись и одновременно тяжело вздохнули. — Как скажешь, кано. — Но сочинять-то можно? — уточнил Ардендил. Иримэ только махнула рукой. — Сочинять вы вольны что угодно. Она направилась к командному шатру, как и собиралась, и больше ничего им не сказала. Воистину, воинам Запада эти двое казались скорее чудовищами, чем эльдар. И от того, что выглядели они совсем юными, жуткий контраст только усиливался. И сейчас, глядя на тех, кто чист душой, Иримэ особенно остро ощущала, насколько много грязи и крови на руках ее соратников — и на ее собственных. Но если она сама заслуживала всех проклятий, что на нее пали, то как можно винить Ардендила и Амдириона? И как у Арафинвэ повернулся язык сказать им хоть слово? Они прошли через огненный кошмар Браголлах и отчаяние Нирнаэт в том возрасте, в котором Инголдо едва закончил играть резными фигурками, плохо представлял себе, что такое смерть, а войну едва ли мог вообразить. Пока Арафинвэ пил вино из золотых чаш, они замерзали суровой зимой на руинах, а на их собственной земле прислужники Моргота охотились на них, как на зверей. Не имея сил сражаться открыто, воины Иримэ сделали ужас и жестокость своим оружием и отточили его до такого совершенства, что содрогнулись твари Моргота. В этом неблагом искусстве Ардендил и Амдирион особенно преуспели, но изначально вели их не только и не столько злоба и жажда мести за поруганный дом, а самое чистое, самое самоотверженное стремление защитить то, что еще осталось. И те, кто явился из Благословенного Края, могли отворачиваться с омерзением или оплакивать несчастную их судьбу, но понять не сумеют никогда. Впрочем, близнецы переживаний Иримэ не разделяли, и если бы она поделилась с ними, выслушали бы лишь из почтения. Они привыкли все обращать в шутку, потому сумели сохранить и рассудок, и бодрость духа. — Арьо, — позвала Иримэ, когда добралась наконец до командного шатра. — Отойдем поговорить? — Конечно, сестрица, — Арафинвэ поднялся с едва слышным вздохом. Будто и ее тоже рад был бы спасти и наставить — да не выйдет. Иримэ, подошла к брату вплотную, привстав на цыпочки, чтобы стать с ним одного роста. — Я не поучаю твоих воинов, — тихо, но твердо проговорила она. — Даже тогда, когда мне есть, что им сказать. И ты, дорогой Арьо, последуй моему примеру.