Спаси себя сам

      Утро Кристины началось с осмотра комнаты и попыток вспомнить, что же произошло. Она встала с двухспальной кровати, на роскошном кресле лежала одежда, видимо для той. Одеяния были явно новосшитыми, дорогой шёлк прекрасно сидел и был в самый раз, полупрозрачная накидка была лёгкой, почти неощущаемой. Переодевшись, она вышла из комнаты и стала искать других слуг, что могли бы ей сказать, что произошло. Но когда она дошла до ближайшей комнаты — столовой, она открыла дверь и увидела завтракающего князя, хотя время уже было 10 утра, а для завтрака это было слишком позднее время. Княжень Фёдор окинул её довольно спокойным взглядом и начал разговор. — Доброе утро тебе, Кристина, как прошла ваша ночь в комнате гостей? Извини, что не смог выделить тебе местечко среди наложниц. Тебя плачущую вести к ним было бы не слишком прекрасно, да и мне нужно было обсудить кое-что с отцом прежде чем объявить наложницей. — Он вновь взглянул на одежду, что сидела на прошлой служанке. — Вижу тебе понравился наряд, который я тебе дал. Прекрасная ткань, не так ли? — второй сын говорил уверенно, даже чуть самодовольно. — Ну и чего ты стоишь как вкопанная? Проходи и садись, могла бы заметить что тут завтрак для второго человека есть. — Сын вернулся к кушанью. Кристина была в шоке, но предположила, что её плач является слабостью второго сына. Теперь она имела весьма лёгкий и привычный девушкам сделать себя невинной. Послушав старшего по касте, она прошла в столовую. Николай ни слова не сказал, стал лишь спрашивать своим взглядом, что надобно дальше делать. — Присаживайся и ешь. Наверно, тебя вчера сильно оскорбили хотением испортить такое прекрасное тело, как твоё. Если тебе вновь навредят, я пошлю тебе охрану. Ты важная особа, имеющая такую внешность, какой даже среди правителей было десятки если не единицы. — Фёдор не смотрел на новую наложницу, а продолжал есть, глядев на фарфоровую тарелку. — Наверное тебя всё же интересует, почему я провожу свою трапезу без семьи, хотя всё так легко, что даже такая соплячка как ты могла бы догадаться всего за несколько секунд, — теперь он поднял взгляд на садящуюся рядом Яновскую. Он смотрел на неё словно хищник на свою жертву, его взгляд заставил мурашки пройтись по коже девушки, но та спокойно стала есть. — Скажи хоть слово, врач тебя осмотрел, ты можешь говорить, — Достоевский стукнул ещё не использованной чайной ложкой по лбу рядом сидящей. — Не придуривайся. Если не заговоришь сейчас же, я тебя понижу до служанки, и больше на твои жалкие слёзки не куплюсь, — строго, но так же хладнокровно говорил второй сын. Кристина, которая по рождению-то Николай и является парнем с явно не женским голоском, поняла, что если не заговорит, путь будет ещё сложнее, да и внимание этого сына будет сложнее заполучить. Фёдор Достоевский — единственный шанс Николая стать чем-то значимым для семьи чем просто ребёнок, на которого потратили кучу денег, а в итоге он работает служанкой, как будто доволен своей жизнью. Николай понял, что в любом случае план его отца рухнет, и его точно выгонят из замка за обман самого сына императора, если тот заговорит. — Боишься? А может ты и вовсе не такая, какой себя показываешь? Я не потерплю отказа! Говори сейчас же! — приказал второй сын. Гоголь-Яновский из-за этого сильнее занервничал и с его глаз стали стекать хрустальные слёзы. Фёдор быстро схватил ту за подбородок и поднял её лицо, увидев чуть покрасневшие щёчки на белоснежной коже, с золотых глаз стекали мелкие слёзы, розовые губы были сильно сжаты явно, чтобы не издавать жалобного плача. Снова, то чувство, что почувствовал Достоевский при первом виде слёз Яновского, он взглянул прямо в нежные глаза, которые сейчас лишь желали быстрее успокоиться и послушать второго сына, вылететь уже из этого дворца, чтобы его признали врагом общества и от него отказалась вся семья, вместе с маленькой Кристиной, которая ещё говорить-то не умела. Этот взгляд пробудил в Достоевском жалость, он не чувствовал этого даже к своей будущей жене, что плакала днями. Глаза Гоголь-Яноского отличались не только редкостью, но и честностью. Его красивые глаза просто не могли соврать, а кристальные слёзы, что продолжали капать на рукав рубашки Фёдора лишь, подливая масла в огонь. Николай боялся сделать лишних движений, он видел как в его душу смотрят аметистовые глаза брюнета, словно что-то ища, его глаза стали наполняться жалостью к сидящему. Их зрительный контакт продолжался ещё пару секунд, после, сын отстранился и продолжил есть. — Приведи себя в порядок, твой взгляд должен быть более закрытым если не хочешь показывать свою душу каждому встречному. И вытри слёзы, мои наложницы не должны плакать из-за меня, я этого не вытерплю и не выношу Мне и так невесты моей хватает, что плачет из-за любого моего промаха. Даже если я просто не говорю, что должен, так сразу в слёзы. И ты такая же. Просто вытри слёзы и поешь. Если меня не послушаешь, ты вернёшься на своё прошлое место. — Фёдор вернулся к своему первому делу. Сам Николай быстро вытер слёзы и начал есть. Императорский завтрак сильно отличался от завтрака слуг, где всегда была каша очень остывшая, да и корка хлеба в обед. Перед ней на тарелке был омлет, хорошо прожаренная котлета, чай из свежих листиков и на отдельной маленькой тарелочке красовался браслет, явно дороже в цене чем все конечности самого Гоголя. Это было золото с красивыми, драгоценными камнями и заколка в виде звезды с серебряной обводкой. — Ты обязана это носить постоянно когда рядом со мной. Надень их сейчас же и чтобы носила до своей смерти. На твоих похоронах специально посмотрю на тебе ли это всё ещё, — Фёдор поднялся из-за стола и пошёл на выход из столовой, оставив Кристину со всеми её мыслями об этом. Рассмотрев эти украшения, она их надела. Зеркала рядом не было, поэтому посмотреть как это выглядит, пока что возможности не было. Гоголь пошёл к своим новым сёстрам по работе. Было чуть страшно из-за прошлого исхода работы с сёстрами по работе, но зайдя в комнату его встретили дружелюбно, все представились, а самая старшая — любовница третьего Достоевского рассказала про новые обязанности и показала новое место жительства Кристины-Николая. Самая младшая — красавица Анна, просто после всех «разговоров» Кристины прилипла к той и пыталась выловить из неё пару слов. Казалось, что она была дружелюбна, но сближаться с кем-то желания было мало, да и доверять людям стало сложнее. Самой Кристине-Николаю нужно было стать старшей среди других — любовницей Фёдора. Особенно Анна пыталась выпросить слова у Кристины с помощью её новых украшений, точнее та пыталась их забрать и рассмотреть, «Кристиночка-то у нас не разговорчивая!» — оправдывалась леди Кристине за свои действия. А прижившись на новом месте, к 5-ти часам вечера Фёдор вызвал Кристиночку к себе. Та пошла вместе с посланным дворецким в покои второго по старшинству сына императора, она немного переживала, но вспоминая слова третьего Достоевского, приняла хладнокровный вид и зашла в его спальню, куда она и была призвана. Войдя в покои того, она заметила пристальный взгляд наследника на себе, сложно было понять на что этот взгляд намекал, но Николай был крепок и не выдавал ни капли своей души и характера без надобности, точнее, теперь не выдавал. Достоевский встал из-за стола, за которым он сидел, и осмотрел наложницу. Этот взгляд был аккуратен и внимательно бегал по стройному телу Кристины, рассматривая каждый миллиметр высокой наложницы. Взгляд брюнета пал на грудь Яновского, а точнее, на её отсутствие. — Кристиночка, ты сильно выделяешься среди других, ты точно русская? Я дев, таких как ты-то не встречал ни разу, да и по взгляду твоему сложно сказать, что ты рада меня видеть. Ты окидываешь меня своим бездушным взглядом. Ответь на мой вопрос, всего-то одно слово, да или нет. — говорил княжен взвращаясь за стол и пристальным взглядом, приглашая Кристину сесть перед ним, на что та, всё правильно поняв, села за стул, глядев на Фёдора, но уже более тёплым взглядом, но всё ещё скрывающим её настоящую. — Vous êtes un espion? Tu n'as pas dit un mot en russe.– сказал Достоевский. Он произнес каждое слово со спокойствием, уверенно и не сомневаясь, что теперь-то «немая чародейка, что собирается соблазнить наследника, а после сесть за трон вместо него и сжечь Российскую империю по приказу ее императора из родной страны» заговорит. К несчастью, от наложницы последовало молчание и от речи на французском, она ни сколько не изменилась в лице. — Je ne tolérerai pas si vous gardez le silence, une exécution publique vous reviendra certainement à la raisonmais alors il sera trop tard pour courir au palais et demander pardon — продолжил Достоевский, ему казалось, что дева к нему совершенно равнодушна, и заплачет лишь в знак того, что ей второй сын не по душе. — Хорошо. Знаешь, ты не одна такая умница, что смогла остаться во дворце лишь из-за своих слёзок. Не забывай, кто над тобой доминирует, и чьей ты наложницей являешься. Ты обязана слушаться меня, дурная девчонка! — это был один из редких моментов когда княжен хотел чего-то настолько, что даже лишился своего хладнокровия и напрямую злился ничего не скрывая. А та, что уже приняла более эмоциональную позицию, продолжала сидеть, она выражала детские эмоции, не те что могли быть лишь игрой, в этом и была внутренняя особенность Николая-Кристины. Эмоции никогда не были сжаты, а были лишь мало выражаны, они всегда были и не были игрой. Каждый взгляд был настоящей эмоцией, а не насмешкой над глупым наследником. Фёдор потребовал сказать ему, но на его глаза лишь попался детский и невинный взгляд, что снова одурачивал княжня и заставлял сжалиться над наложницей и даже подпустить ее ближе к себе, чем ее сестры по званию. — Недостаточно ли тебе того, что ты получила? Ты не немая! Ты можешь и умеешь говорить! Не притворяйся тем, кем не являешься!!! — Фёдор потребовал ещё раз, уже совсем неспокойным тоном. Брюнет встал из-за стола и приблизился к деве. В этот миг сознание Николая замедлилось, глаза наполнились страхом и беспомощностью. Он зажмурил глаза и почувствовал резкую боль, голова немного закружилась, а открыв глаза, он увидел злого сына императора гладющего больное место, чем являлась щека. — Дурная дева с дурным характером… — выругался тот.