Фатум

      — В детстве говорили, что если поцеловать там, где болит, то боль пройдет, — тишина мягкая, и голос у Гриффита, внезапно ее прервавший, тоже мягкий, бархатный. Подпирая щеку, он задумчиво водил пальцами по смуглой могучей груди, оглаживал шероховатости затягивающихся ран и гладкие выпуклые шрамы, будто пытался запомнить их, пересчитать. Обнаженный, сонный. И не скажешь, что этот человек умеет убивать. Многочисленные рубцы на светлой коже, свидетели пролитой крови, скрыты под небрежно накинутым краем одеяла, лишь только темно-багровое пятно Бехелита загадочно улыбается густым теням вокруг. Гатс почти не видел его, скорее чувствовал — величественный Белый Сокол сейчас больше похож на пушистого птенца, взъерошенного, с огромными слипающимися глазами и тихим голосом, никак не на смертоносную хищную птицу. Таким расслабленным Гриффит бывал редко, разве что только пьяный, весь день на ногах, в седле, и за улыбкой — очередной нерешаемый вопрос. Засыпал он обычно, измотавшись, быстро и крепко, без лишних слов. Армейская привычка, для всех бывалых общая и неизменная. В их мире, мире вечной борьбы, где-то между молотом и наковальней, иначе нельзя — лишь изнеженные вычурными картинами светской жизни дворяне могли себе позволить еженочный сон на пуховых перинах, под крышей.       — К чему ты клонишь? — Гатс зевнул широко, так, что челюсть чуть не вывихнулась. Он тоже не привык пренебрегать возможностью поспать. Тепло чужого тела и тихий голос разморили его, в голове было пусто, глухо, и мысли размеренно утекали из нее куда-то вдаль, не желая задерживаться надолго. Самого его клонило в сон.       — Мне бы хотелось научиться целовать твою душу, — пальцы на груди остановились, мозолистая ладонь скользнула в сторону и пристроилась где-то над сердцем. Гатс ощутил у самой кожи теплое дыхание, щекотные прикосновения выбившихся из низкого хвоста — Гриффит собирал их, чтобы не мешались лишний раз — волос и мягких, по-женски ярких губ.       — Мм… Красиво сочинил, — «…но только я не баба, чтоб на такое вестись» — задержалась-таки в глухой пустоте одна-единственная внятная мысль. Гриффит ткнулся лбом ему в плечо, посмеиваясь — и сам догадался о продолжении. Похожие на взмахи крыльев бабочки, легкие прикосновения оказались дрожью его ресниц. — Жалко, что такую хрень. Но красиво, — заключил безжалостно далекий от романтики и высоких чувств мечник. Подумать только, и ради этого Гриффит зарывается в свои заумные книжицы? Ради этого бережно, словно нет ничего ценнее в этом мире, подцепляет пальцами тонкие страницы, перекладывает их с одной стороны на другую, сосредоточенно разглядывая многочисленные ряды мелких черных букв? Сумасброд. Самый настоящий сумасброд, причем чокнутый окончательно, сразу и на всю голову.       — А к чему вообще? — сон неумолимо выветривался с каждым выговоренным и услышанным словом. Гатс заерзал, повернулся на бок, пытаясь разглядеть-таки выражение лица Гриффита в темноте. Темнота зашевелилась, рассыпалась высвобожденными из ремешка светлыми прядями и сверкнула глазами ему в ответ, потом сползла краем одеяла с бледной спины. Очарованием, загадочной интимной теплотой полнился окутанный тенями силуэт встающего Гриффита.       — Не знаю, — легко и непринужденно. Гатс моргнул, потер переносицу. Дальнейших объяснений не последовало, а собственная голова думать упорно не хотела. Он оглянулся. Достаточно поздно, стоило бы уже собраться и привести себя в порядок, если они не хотели, чтобы поутру кто-нибудь застал их вместе. Сколько же мороки с этой секретностью...       — Тогда… спокойной ночи? Я пойду уже, — неохотно вставая, собирая немного рассеянно вещи.       — Спокойной ночи, Гатс.       — Угу...       Уходил он тихо, крадучись, как и всегда, продираясь сквозь темноту к своей палатке. По свету, мимо костров, идти нельзя. Не положено командирам по ночам разгуливать — для дисциплины вредно. И потому Гатс стоически отбивался от сучьев, от гадюк, от комаров, пока не спугнул случайно незадачливого паренька, именно в этот момент выбравшегося в ближайшие кустики отлить. Шуму было много — хрустящие ветки, крики, ругань. Злой, с ног до головы покрытый матом и с обоссанными сапогами, он плюнул на все и продрался сквозь хлесткие ветки дальше в сторону, смахнул, верно, гнездо какой-то птицы, но выбрался за пределы лагеря. И пошел смотреть на звезды, обтерев пучком травы обувь. К черту, отоспится в пути, пристроившись где-нибудь в хвосте, подальше от любопытных глаз.       Необъятная широта усеянной мелкими, похожими на неясные для Гатса узоры букв из гриффитовых книг, светлыми точками черноты очаровывала его и была явно лучшей компанией, чем тучи кровососов в кустах. Непостижимая, загадочная, хранящая в себе вековые тайны, но при этом во всей красе представшая перед человеческим взором. Подобно древнему, нерукотворному письму, оставленному неведомой силой. Можно ли читать звезды? Наверное, можно — так думалось сейчас Гатсу. Он не верил в глупые предсказания судеб от жадных до золота шарлатанов, не смыслил в науках, не загадывал желаний на падающую звезду, но черный купол ночи был для него картой и календарем, был для него отдушиной, заменяя некогда друзей, позволяя вырваться на минуту из вязкой грязи дорог и зловония полей нескончаемых битв.       По локоть в крови, одной ногою в могиле, он поднимал голову, и жестокая, запятнанная дерьмом и кровью реальность сменялась новой. Там небом, плещущимся в двух украшенных мерцающей пылью ковшах, умывается луна, стерегущая ограненную ночью Северную звезду. Танцуют остальные белые искры, пляшут, кружатся, иногда падая друг другу на руки, под ноги. Наверное, на это похожи балы, о которых рассказывал Гриффит, предаваясь грезам о своем королевстве. Скоро, совсем скоро — говорил он — они увидят это собственными глазами. И, что самое поразительное, Гатс верил. Верил и знал, что так оно и будет — будет Гриффит-король, будет музыка, будет бал. А они… Наверное, тоже будут. Ряженые в смешные модные одежки, пьяные и счастливые. И будут толпиться, неумело танцуя, совсем как звезды, подле сияющего от счастья Гриффита, и сам он будет кружиться в танце.       Вон та звезда, что поярче, как раз похожа на него. Притягивающая взгляд, окруженная десятками мелких звезд, заметных лишь потому, что рядом нашла свое место она. А вон та, совсем близко, что чуть бледнее — это Каска. Такая же колючая и миниатюрная, вот-вот обрушится с неба тяжелым ударом, прямо на голову. Вон там — Джудо, в стороне и Рикерт, и Пиппин, и... Гатс даже не пытался найти среди них себя — он больше похож на ветер, который сейчас колышет сухие ветви над его головой. Ветер, который ночами кружит на балах вместе со звездами, но покидает их с наступлением утра. Он не верил, что его собственное счастье продлится так долго, никогда не бывало еще так в его жизни — за каждую улыбку, за каждый прожитый без тоски день рано или поздно приходилось платить. Сколько такого дармового счастья набралось у него с Соколами сейчас и не вспомнить, не сосчитать. А что-то отдавать взамен когда-нибудь придется все равно. Все не могло быть настолько хорошо, и чем больше размякало от простых человеческих радостей его сердце, тем глубже вгрызался в него отвратительный червь сомнений. Усталость тяжелила веки, тянула их вниз.       «За ночью всегда приходит утро. До каких пор мы сможем сдерживать новый рассвет?..» — закружился весело под ресницами хоровод звезд.       Рано, когда в лагере только догорали ночные костры, а сонные дозорные, зевая, помаленьку готовились покидать свои посты, Гриффит шел к воде. К полудню они должны были выдвинуться дальше, урвать свободную минутку после рассвета не представлялось возможным. Водная гладь, не потревоженная еще людской суетой, отражала серо-голубое небо, и оттого казалось, что озерце продолговатым зеркалом разлилось широко меж двух берегов, притаившись в бледном утреннем свете. В зарослях рогоза и осоки заливисто выводила трели камышовка, высвистывая, вычирикивая свою сложную песню. Ночная сырость и прохлада не успели покинуть землю, рыхлый песок мягко проминался под стопами. Ленивая волна омыла ноги.       Так никогда не бывало в раскинувшихся у реки городах. Смердящая нечистотами брусчатка мостовых сковывала берега, давила, теснила поток, сговорившись с тяжелыми каменными стенами, и вместе с ними скован был сам Гриффит, будто снова смыкаются над ним, босоногим мальчишкой, в вышине узкие лабиринты грязных улиц. Там не было этого спокойствия, не было свежего, отдающего легкой сырой горечью речного воздуха и шелеста жестких стеблей заползших за берег камышей. И в замке не будет — лишь бесконечное небо над головой, холодные каменные своды и вид на крохотные улочки города. Чем-то ради мечты придется жертвовать, но разве сильной утратой будет рассвет у безымянного озера? Он отдаст и нечто большее, если потребуется. Затаив дыхание, Гриффит медленно входил в бодряще холодную воду, — солнце не успело прогреть ее, только скользило первыми лучами по самой поверхности, постепенно поднимаясь все выше над горизонтом — окунался в нее с головой, смывая с себя остатки сна. Полупрозрачное небо вокруг него шло рябью, озорные лучи заскакивали на дно, врезаясь в воду, преломлялись в ней, застилая песок золотой сетью. Он проходился руками по мокрым волосам, убирая их назад, умывался, щедро плеснув в лицо из ладоней. Слипались ресницы, свежела кожа, и тут же покрывалась сиротами, овеянная утренним ветерком.       — Не составишь мне компанию? — поняв, что его таки заметили, Гатс сделался еще угрюмей. Уснул он поздно, прислонившись к стволу дерева. Кора царапалась, шея затекла, над ухом то и дело пел оды свежей крови комар, все никак не желая попадаться под руку, а плащ постоянно цеплялся за торчащий внизу сухой сук, ни о какой бодрости и речи не шло. Танцующие в темноте звезды пробрались ему под веки, заменяя собою беспокойный сон, но этой ночью доброта их была напрасной — в голове все вертелась, подхваченная в танец нелепыми мыслями о будущем, очередная бессмыслица, сказанная Гриффитом перед прощанием. Десятки подобных фраз шептал он Гатсу на ухо, развлекаясь, будто бы прощупывая зачерствевшую оболочку его души, пытаясь понять, сможет ли какое слово пробиться через корку приземленности и практичности, задеть какую-нибудь потаенную струну. На этот раз, кажется, задело. Гатс старался не придавать этому значения.       — Думается мне, нас могут неверно понять, — Гатс поскреб зудящее предплечье, подошел к самой кромке воды, отмахнувшись от мошкары. Серовато-желтый песок скатывался крупными комочками, повторял за ним шаги, податливо принимая форму громадных ступней. Его не покидало острое чувство вторичности происходящего — это все уже случалось с ними. Когда-то давно, будто бы и не в этой жизни.       — С каких пор ты начал думать? Не перенапрягай голову, это вредно, — Гриффит прищурился, наклонился, направляясь к берегу, и подцепил со дна мокрую зеленую паклю — волокнистый комок спутанных водорослей.       — Вредно ночами не спать, — буркнул Гатс, оставляя сапоги рядом с аккуратно сложенной на берегу одеждой Гриффита. Водоросли полетели в него. С плеском всколыхнули они воду, стайка серебристых мальков бросилась влево, вправо, врассыпную. Ну что за ребячество? Гатс и моргнуть не успел, как рука Гриффита, тонкая и белая, в сравнении с его, ухватила его за запястье и дернула вперед. Похожие на снопы впитавших в себя солнце искр, разлетелись в стороны брызги, намочили края закатанных штанин. Гриффит рассмеялся, звонко, чисто, забавно округлил на мгновение глаза, когда плюхнулся в воду. От шума замолкла перепуганная камышовка. Как малые дети, они боролись, толкали, топили друг друга, брызгались руками, ногами, отфыркивались от воды. Белые волосы Гриффита начали отдавать зеленцой запутавшихся в них водорослей, сбились, сам он больше похож был сейчас на озорного водного духа — заведет на глубину, смеясь задорно, и утопит. Гатс вымок весь, одежда потяжелела, облепила его тело, стоявший дыбом жесткий волос как будто превратился в колючки. Вынырнув, он едва успел прикрыть лицо локтями — стена брызг все не кончалась, не давала нормально вдохнуть и открыть глаза. Небо поменялось местами с землей, перекрутилось, перевернулось. В ушах — вода, в носу — вода, в груди — бедлам и хохот. Упорно, почти вслепую, шагая вперед, Гатс все пытался схватить Гриффита, поймать этот сотворенный из утренней свежести и бледно-золотого солнца образ, делал выпады, но натыкался руками лишь на пустоту. Смех, казалось, вместе с брызгами сыпался отовсюду, не прекращался. И Гатс тоже смеялся. До тех самых пор смеялся, пока не выхватил внезапно Гриффита из этого беспорядка, врезавшись в него со всей своей немалой дурью и мощью, и не рухнул с ним в воду.       Шум исчез, оборвался внезапно, поглощенный подводной тишиной. Там, внизу, ничего кроме смутных очертаний — со дна полупрозрачной тучей поднялся песок. Ладонь врезалась Гатсу в лицо, прижимаясь к глазу и щеке, растопыренные пальцы крепко взялись за его голову — Гриффит пытался оттолкнуть, отодвинуть его. Поддавшись, мечник ослабил хватку. Гриффит тут же ловко выскользнул из объятий, брыкнулся, заехав коленом ему в грудь. Резко выбитый из легких воздух пузырьками хлынул из носа. Гатс оттолкнулся одним рывком от воды, навалился, оперевшись руками о его бедра, пригвоздил Гриффита ко дну. Ущипнул его мстительно за ногу, а сам быстро поднялся на поверхность, вынырнул, щурясь и оглядываясь на отдалившийся берег. Солнце серебрило беспокойную рябь, запутавшимися в слипшихся ресницах бликами слепило глаза. Вскоре над водой показалась белая макушка, за ней — голова, жадно схватившая ртом воздух, и плечи Гриффита. Вынырнул, водяной, даже за ноги хватать не стал. И глаза у него, розоватые от полопавшихся сосудов, еще ярче и волшебней. Хочешь или не хочешь, а все равно засмотришься.       — Кажется, ты оставил мне синяк, — он убрал волосы с лица, потер глаза.       — Это был рак, — невозмутимо соврал Гатс и двинулся к берегу, на мелководье стягивая с себя насквозь промокшую безрукавку и выкручивая ее. Гриффит фыркнул ему вслед, попытался выпутать водоросли из волос, пятерней прочесывая спутавшиеся пряди. У здешних раков слишком большие клешни и слишком вымученный вид.       Одежда обсохла довольно быстро, к завтраку влага почти не ощущалась, а прилипший к вымытым сапогам песок постепенно осыпался. Почти ничто не напоминало об их утренних дурачествах — только вновь нагрянувшая после купания сонливость.       Гатс без привычного ажиотажа хлебал горячее варево из миски, пристроившись у догоревшего костра — кучки сизой золы. Проснувшийся лагерь напоминал муравейник. Люди сновали туда-сюда, стучала посуда, ржали кони, шуршали палатки. Кто-то завтракал, кто-то брился, кто-то суетливо собирал вещи, голоса смешивались в неразличимый гомон, разбавляемые стуком, грохотом, скрежетом. Мимо промчалась Каска. Давно ушла детская припухлость лица, вырисовывался постепенно очерк фигуры... А черные глаза, опасные, хищные — все те же. Гатс проводил ее взглядом и снова принялся за еду, глотнув вина из фляги. План оставался неизменен — поменьше отсвечивать и побольше отдыхать, пока есть такая возможность.       — О, командир! А мы уж думали с парнями… — Гатс поморщился, заслышав знакомые шаги. Не то сегодня утро, чтобы разводить пустые разговоры. Гастон подсел к нему, принялся что-то рассказывать. Гатс кивал головой, угукал где надо, особо не вслушиваясь. — Вы зачастили что-то с ночными вылазками, еще в… — день обещал быть жарким, редкие облака медленно двигались по небу — ветра почти не было. Варево безвкусное и вязкое. — И мы подумали… — и муха все никак не улетит. Незаметно вокруг собралась кучка людей, Гастон все болтал, они гоготали, чистили мечи, доедали завтрак, кто-то то и дело похлопывал Гатса по плечу, неимоверно этим раздражая. Ряды палаток вокруг редели.       — Так какая она? И кто?       — Угу-у, — Гатс увлеченно соскабливал со дна миски разводы своей не то супо-, не то кашеобразной снеди, мечтая раздобыть где-нибудь мяса и хлеба. Сухарей у них почти не осталось, лепешки получались сухие, едва съедобные, а на охоту времени не было. Останавливались они торопливо, слишком спешили, а в не так давно проеханных деревушках селяне и сами были бы рады достать где-нибудь побольше съестного. Сказывалась близость к границе.       Худые клячи, осунувшиеся крестьяне — воюющим феодалам не было дела до оголодавших людей. Сытые лорды пеклись о своей земле, собирали убийственный налог на содержание армии и жалованье солдатам с безразличных уже к власти подданных — с любой стороны они оставались обнищавшими, надоедливыми букашками, даже не людьми, чьи вытоптанные поля вновь превращались в шахматную доску напыщенных вельмож.       — Командир?       — А?.. ппетитная, — Гатс поднапрягся, вспоминая обрывки разговора. Кажется, они хотели, чтобы он рассказал о своей женщине. Он хотел жрать.       — О! — народ оживился.       — С румяными… щеками и сочными… — в голову, как назло, не шло никаких описаний. Перед глазами стоял зажаренный до хрустящей корочки поросенок. Гатс сглотнул слюну. — Гм… Блондинка.       — О-о! — кто-то одобрительно присвистнул.       — Нос вздернутый немного, глаза-бусинки… — взгляд в сторону украдкой. Поодаль Каска тащила куда-то уже облаченного в доспехи Гриффита. Проходя мимо, он бросил взгляд в сторону компании и, кажется, даже улыбнулся. Гатс, немного подумав, с чувством добавил:       — …да и вообще, самая обыкновенная шлюха.       Со стороны заинтересованных слушателей зашелестели разочарованные вздохи. От ближайшей деревни отъехали не так давно, несколько часов в седле, если в одиночку, и пара-тройка дней езды по жаре, с постоянными остановками около воды, если с парой тысяч наемников за компанию. Чего они уже успели себе по этому поводу надумать — загадка.       Попытки вообразить нечто подобное больше походили на похабнейшую комедию, разыгранную уличными артистами перед непривередливыми зеваками за их скудные гроши. Ночь, во весь опор он, дождавшись пока все уснут, мчится под светом луны на встречу со своей любовью — то ли женщиной, то ли поросенком. Почти на скаку спрыгивает с коня, почесывает затекшую задницу, ковыляя к любимой, задирает юбку, присовывает, садится на коня, разворачивается и скачет обратно в лагерь, попутно натягивая в акробатических изворотах штаны и застегивая ремень, чтобы успеть до рассвета.       Гатс мотнул головой, отгоняя абсурдное видение, а вместе с ним и больно надоедливую муху. Ну не говорить же им, что он предпочитает поросятам жареных соколов, в самом деле.