Фатум

      Как падает на шею смертника безжалостный топор палача, так ливень обрушился на их головы, внезапно и беспощадно, пригнанный откуда-то из-за горизонта резко поднявшимся ветром. Вот светит солнце, и воздух наполняется ленивым, сонным зноем, мгновение, и хлынули с почерневшего неба потоки воды, тяжелыми крупными каплями пришили дорожную пыль к иссохшей земле. Они поднимались на очередной пологий холм, копыта уставших лошадей чавкали, увязали в размякшей почве, телеги месили колесами обрывки остающихся после неровных следов, все норовило с размытой дорогой уйти к подножию, соскользнуть вниз. Холодно и мокро. Ветер взревел неистово, швырнул в лицо пригоршню воды, дождь посыпался за шиворот, громыхнуло что-то вдалеке, гулом отзываясь в тяжелом воздухе и нетвердой земле. Гроза. Гатс морщился, выдернутый из полудремы – совсем недавно его баюкали ласковое, каким оно бывало обычно до обеда, солнце и мерное покачивание в седле. Угораздило же.       От влаги дышалось тяжелее, попытаешься втянуть немного воздуха — захлебнешься. Косматая туча подмяла их под свое провисшее брюхо, навалилась, и густо-серые колонны дождя подкосились под ее весом. Громадная тень уходила далеко за холмы, поглотив скудные краски порыжевших от выгоревшей травы лугов. Уже привыкшие к дышащему сухим жаром дню солдаты замедлились, застанные врасплох буйством стихии. Ругаясь, они вытягивали застревающие в грязи повозки, сами по колено перемазывались в ней, снова ругались, перекрикивая далекие громовые раскаты и ветер. Кони ступали неохотно и медленно, проваливаясь копытами, хлюпая лужами, недовольно фыркали и взвизгивали. Гатс готов был поклясться, что слышен им не грохот небес, а самый настоящий издевательский смех. Настроение у него сделалось прескверное, ворчащий неподалеку своим скрипуче-вороньим голосом Коркус – сейчас и впрямь удивительно похожий на нахохлившегося мокрого ворона – лишь усугублял его недовольство. Казалось, все было против них, против этого злосчастного похода, да только вот Гриффит — упрямец тот еще, и гнева небес совсем не боится.       Неподалеку блеснуло. Скрип, треск, снова ругань, ржание – где-то, кажется, сломалось колесо. Пелена вокруг зарябила, забелела, наполнившись мельтешащими точками – барабаня по металлу, стуча по дереву, шурша травой, посыпался град. Оставаться в шлеме было невыносимо, непрекращающийся гул давил на уши, напоминая беспорядочный колокольный звон. Бам, бам, бам, дзень...       «Такими темпами, – мрачно думал Гатс, – мы и до завтра туда не доберемся. А уж если дожди затянутся…». Этого ему не хотелось жутко. Жара жарой, но ночевать в тепле и сухости было намного приятней. Конечно же, даже тогда Гриффит не растеряется, снова состряпает на коленке план, учудит что-то, что нормальному человеку даже в голову никогда не пришло бы, и самоуверенно приберет победу к своим рукам, будто не может и никогда не могло быть другого исхода. Да хоть этими дождями крепость и затопит — вполне в его духе. Но если им придется брать Вастодо в осаду… Даже думать не хотелось о том, как они будут прозябать у стен под щедрыми летними грозами со своими скудными припасами.       — Блядь! – совсем рядом, в хиленькое деревце у обочины врезалась ломанной стрелою молния. Конь забеспокоился, заржал, взвился на дыбы, и Гатс едва удержался в седле, на миг погружаясь в черно-белый, будто бы совсем чужой, мир тени и света, озаренный яркой вспышкой. По спине, наперегонки со стекающими холодными каплями, пробежали мурашки, зашевелились от головы до ног волосы, встали дыбом. Он обернулся, ошалело глядя на обуглившиеся покореженные остатки ствола, что там было того дерева, поднял голову, прикрывая ладонью глаза от холодных льдинок. Туча оглушительно расхохоталось, переливаясь изнутри бело-голубым светом, сложились сгустки теней в безобразные кривляния Бехелита, никак и никем не объяснимые, и оттого еще более отталкивающие. Гатс ударил коня пятками, пустился вперед — лишь бы подальше от молчаливого свидетеля его необъяснимого волнения, от застывшего, словно мученник под карою небес, расколотого молнией дерева. Полетели из-под копыт, рассыпались в стороны холодные брызги.       Солнце клонилось к закату, дневной зной плавно превращался в вечернюю духоту, растворялся в продолговатых тенях и тихом стрекоте сверчков. Из-за возвышения виднелась верхушка увенчанного малюсеньким цветастым флагом донжона. Ливень закончился так же внезапно, как и начался, оставив за собой лишь размытую дорогу и блестящие лужи с торчащими из них стеблями по сторонам, да и те высохли так быстро, будто ничего и не было. Закрытое до этого тучами, солнце теперь жарило еще усерднее, снова жадно выпивало всю лишнюю влагу из земли. Застыла, запомнив каждый из отпечатанных в ней шагов, посветлела усеянная рваными бороздами и впадинами грязь. Свежесть задержалась ненадолго, испарившись вместе с водой, воздух снова стал сухим и горячим, тягучим от золотого тепла. До вечера погода больше не преподносила им сюрпризов, останавливались несколько раз на привал. Первая молния попала в обоз, попортила телегу, часть продуктов, что была в ней, а заодно утянула на тот свет возницу. Первым же делом похоронили его скромно у дороги, поодаль от места их преждевременной остановки. Сновали туда-сюда люди, недовольные, обозлившиеся, а Гатс все высматривал привычно среди множества голов белесую макушку. Нашел – натренированный взгляд цеплялся почти сразу, за знакомый жест, за твердый шаг, за статную фигуру. Гриффит тогда был сам не свой, таким отстраненным казался, что становилось не по себе. Растерянный, задумчивый, он все крутил между пальцев прядь волос и глядел, кажется, сквозь всех, потом всматривался себе под ноги. За время их знакомства Гатс привык, что к смерти Гриффит относится просто, даже слишком, как к должному – сколько не скорби, сколько не поливай слезами могилы, мертвые все равно не воскреснут. Не принято среди наемников подолгу горевать. Войны уносят сотни, тысячи жизней, и если за всеми скорбеть как положено, то можно очень быстро сойти с ума. Странновато, верно, но Гриффит был опорой для своих людей, был лидером, и он должен был в первую очередь заботиться именно о живых, вести их за собой дальше. Непозволительно ему оглядываться назад, и остальным нельзя. Огромная ответственность, напоминания о которой Гатс всем сердцем ненавидел. И сердце это сейчас опутывалось паутиной тупой боли, чувствуя беду.       Прощались недолго. Часть людей отправили дальше под руководством Каски, прямо, остальные же свернули в сторону, сделали крюк и остановились, скрытые небольшим холмом, где Гриффит скомандовал располагаться на привал. Он рассчитывал если не отвлечь, то хотя бы рассредоточить внимание обитателей крепости Вастодо, выманить часть солдат из-за стен к разбитому прямо у них на виду лагерю, часть сил отправить туда на подмогу, ударный отряд под руководством Гатса – под шумок биться с теми, кто остался внутри. Предполагал он это провернуть ближе к утру, при лучшем раскладе крепость должна была встретить рассвет уже собственностью графа Каллисто. Финальной точкой, последним штрихом их затянувшегося с апреля похода была Вастодо — граф хоть и наглел, но не слишком, осторожничал, пока ограничившись запросом лишь на небольшую часть соседних владений. Томились в его казематах, ожидая выкупа, мелкие феодалы(самые напыщенные из всех, что доводилось Гатсу видеть, и самые ничтожные), но замахнуться на рыбку покрупнее Каллисто не осмеливался, опасаясь за сохранность собственных земель и головы. Смешные эти аристократы, думалось Гатсу. Зато платил граф, иначе и не взялись бы за дело вовсе, щедро, а деньги имеют свойство заканчиваться. Да и Гриффит думал заручиться его поддержкой, на будущее, «из политических соображений», как говорил он Гатсу. Слишком много, наверное, в последнее время говорил и увлеченно, делился всем – планами, мыслями, чувствами, вычитанными в книгах и трактатах знаниями. Гатс слушал. Внимательно, пусть временами и делал вид, что пропускает все мимо ушей. Такая искренность пугала – Гриффит открывался ему слишком сильно, слишком быстро, будто боялся не успеть чего-то очень важного, и сам того не замечал.       — А я так надеялся, что мы хоть немного отдохнем от этой жарищи, – вздыхая, Джудо потянулся в седле. Волосы его выгорели почти добела, кожа покрылась медовым загаром, а по зацелованным солнцем щекам еще чаще рассыпались мелкие веснушки.       — Достаточно отдохнули, – отрезал Коркус, слезая с коня. От молнии он оказался ненамного дальше самого Гатса, и потому остальную часть пути постоянно ругался на погоду и ее причуды, распинался о том, как печально и нелепо было бы окончить череду своих ратных подвигов таким способом. Гатс молчал. Отчего-то ему казалось, что именно его преследовала тогда разбушевавшаяся стихия. Понять, распробовать это чувство было сложно, но остатки ветхого его покоя оно разрушало и без всяких внятных объяснений. Это, к счастью, не помешало ему таки немного вздремнуть. Ледяное дыхание смерти за спиной, в отличие от нагруженных ворохом потаенных смыслов витиеватых фразочек, было делом привычным и вполне понятным. Джудо спешился, прикрыл глаза и улыбнулся, хмыкая.       — Ладно тебе, все равно ведь не задело.       В ответ Коркус лишь злобно фыркнул – наверняка жалел, что и Гатсу повезло не попасть под удар. Уж тогда бы тирада о павшем герое и об умерщвленном товарище наверняка превратилась в восхваление естественного отбора и воли судьбы, устраняющей из их жизни всех для нее непригодных, в общем плане, и конкретных тупых громил в частности.       Выставили часовых, оставили стреноженных коней щипать травку, отужинали, развев небольшой, почти бездымный костерок на припасенном ольховом хворосте, и засветло разбрелись набираться сил. Гриффит не любил долго возиться с громоздкой военной техникой, если в этом не было острой необходимости, иначе давно назначил бы строительные работы. Гатс поражался, насколько легки на подъем были Соколы, насколько просто и слаженно шли они в бой за своим командиром. Без капли сомнения в новой победе. Иногда планы Гриффита Гатсу казались чистым самоубийством, удар камнем сорвавшейся с небес хищной птицы – стремительный и смертоносный, без права на ошибку. Невероятное везение Гриффита, сочетаясь с острым умом и твердой волей, было почти мистическим. Попробуй кто другой повторить за ними нечто подобное – наверняка был бы разбит противником в пух и прах.       Гриффит говорил – это все Бехелит. Гатс сомневался – уродливое красное яйцо, похожее на сгусток запекшейся крови, больше напоминало что-то, что скорее проклянет, чем принесет удачу. Ответом ему был смех.       Гриффит нашелся не сразу. Заявившись к его палатке, Гатс застал лишь расстеленную на столе карту и горстку шашек, небрежно сваленную аккурат на том участке дороги, где их настигла гроза. Почти догоревшая, бесформенная от подтеков и капель застывшего воска свеча в замусоленном бронзовом блюдце придавливала заворачивающийся край желтоватой бумаги. Небрежно сложенные, чуть разворошенные немногочисленные вещи, почти вывернутая дорожная сума, оставленные второпях как есть. И ничего больше, кроме сгущающихся за плотной тканью еще быстрее сумеречных теней. Полог пошел волной, с шелестом двинулся. Гатс обернулся — всего лишь ветер. Он подождал еще немного.       В остальных палатках, возле повозок — нигде. Обошев все кругом, Гатс начинал нервничать. Что, если Гриффита выкрали, прознав о всех его задумках? Бред. Гриффит не дал бы этого сделать, да и дозорные им на что? А если ему нездоровилось? Так или иначе, его нигде не было. Как сквозь землю провалился.       Гатс вернулся к его палатке, пригляделся. В зазорах между тканью, о чудо, теперь виднелся свет. Осторожный шаг внутрь, навстречу неизвестности.       — Привет, — Гриффит даже не обернулся, стараясь держаться поближе к свету и что-то сосредоточенно рассматривая. Он успел прибраться. Карты на столе тоже больше не было. Лужица полупрозрачного расплавленного воска постепенно топила в себе огарок свечи. От сердца отлегло.       — Ты куда-то отходил?       — Я ждал послание. Каска обещала отправить весточку, когда они доберутся.       — Мог бы и предупредить.       — Мог бы и сам догадаться, — рассказывать о своих недавних догадках Гатс не собирался. Сейчас, когда реальность оказалась намного прозаичней, нелепость их ощущалась особо остро. Нехорошие предчувствия и усталость на время убили в нем почти всю рациональность, подкидывая на рассмотрение самые безумные версии.       — Что это? — Гатс подошел ближе, внимание его привлекла исписанная помятого вида бумажка, чтением которой и был занят Гриффит.       — Письмо. Как я и думал, они отказались капитулировать. Переговорщиков не убили, зато передали вот это. Забавная вещица, — Гриффит дочитал, поднес уголок письма к свече. Пламя принялось медленно пожирать бумагу, – но может наделать нам потом лишних хлопот.       — Что там было? – огонь зачаровывал, притягивал взгляд. Гатс не удержался, придвинулся еще ближе, глубоко вдохнул. Волосы Гриффита пахли, кажется, полынью, его кожа – солнцем, травами, костром и, немного, потом. Тягуче и мягко пахло от свечи и бумаги. Это будоражило.       — Попытка договориться и пара угроз. Барон очень амбициозен, недоволен своим сюзереном и не хочет больше зависеть от него, а желательно и вовсе ни от кого. Он очень настаивал на том, чтобы мы ему с этим помогли. Был готов заплатить… – письмо рассыпалось пеплом, в свете свечи тонкая ниточка сизого дыма поднималась от него вверх и растворялась в тенях.       Гриффит откинул голову назад, Гатс уткнулся носом ему в шею, прикрывая глаза.       — Но мало.       — Мало. Меньше, чем господин Каллисто. Дело гиблое и, к тому же, плохо скажется на нашей репутации. Сейчас не то время, чтобы браться за такую сомнительную работенку.       Гатс промычал что-то невнятное ему в ответ, в общем-то, соглашаясь, тронул губами кожу, оказавшуюся привычно теплой и нежной на ощупь. Еще раз. И еще.       — Хватит, – Гриффит ненавязчиво оттолкнул его, вывернулся из медвежьих объятий, улыбнулся мягко, так же, как и всегда. Как и всем. Слишком поздно. Гатс успел заметить.       — Бехелит, – улыбка померкла, едва заметное движение дрожащих отблесков свечи. – Ты снял его?       Слишком много на сегодня странностей. Гриффит по привычке потянулся к ключицам, к амулету, вспомнив, скользнул рукой в сторону, потер шею там, где обычно был шнурок. Опустив веки, тонкими пальцами подцепил чуть растрепанную прядь, теребя ее. Мягкий желтый свет, золотые нити волос, шея, колеблющаяся тень ворота рубахи над ключицами. Гатс отвлекся невольно, мотнул головой — Гриффит делает это специально, дразнит, играет, переводит тему. Нельзя.       — Потерял, — после недолгой паузы, заглядывая в глаза. — Мне казалось, он был при мне, когда мы выступали утром. Ты, к слову, не видел?       – Нет, – снова пауза. Гатс отвел взгляд, прикидывая, когда Бехелит мог пропасть. – Может, в озере?       – Может, – Гриффит пожал плечами. Потом вздохнул и продолжил, уже бодрее. – Говорят, он всегда возвращается к своему хозяину.       Гатс фыркнул. Сказки, но от этой чертовой побрякушки можно было ожидать чего угодно.