Фатум

      Поздние посетители разбредались по домам, зал постепенно пустел, затихал, отгремев смехом и тостами, отстучав кружками, остывал, выпуская гуляк и пьяниц на холодную улицу. Уже вечерело, когда стихло буйство их веселья. Нагулялись соколы в прошлый раз, и сейчас, уставшие, увязшие в теплом сладком меду, пили больше по старой привычке, чистили перья перед новым полетом.       Коркус храпел на столе, опрокинутая кружка валялась около его лица, и он то и дело отмахивался от нее. Кружка стукалась ручкой о замызганную столешницу и снова прикатывалась обратно, ударяясь об его нос. Пиппин не поменялся в лице – грубо обтесанная маска крупных черт оставалась почти неподвижной, сложно было различить, дремал ли он, изредка просыпаясь за новым глотком, или не спал вовсе, наблюдая за всеми из-под полуприкрытых век. Каска оставила их с час назад, может, или больше. Просто молча встала, окинула всех мутным взглядом, покачала головой и ушла, забрав с собой сонного, но очень разговорчивого и веселого Рикерта. Давно. Джудо все так же продолжал смотреть ей вслед, улыбаясь как-то печально. Он больше не пил, и его не трогали. Гатс плохо смыслил в простых человеческих чувствах, но даже ему иногда казались непростыми все эти мимолетные взгляды, улыбки и вздохи. Иногда, но не сейчас. У него была своя забота, не менее близкая, не менее удручающая. Не менее чарующая.       Гриффит.       Мысли продолжали беспощадно обжигать, стоило только дать им волю. Страсть и страх сплетались, растушеванные тягучим хмельным туманом, в болезненный бред, в жуткое видение, пробиравшееся не то в душу, не то, ознобом, под кожу, и делалось так паршиво, так горестно, что хотелось отбросить прочь все нажитое за эти годы и остаться в гулкой пустоте.       — Ну а сейчас ты чем недоволен? — Гатс вздрогнул, уставился на Гриффита, не до конца понимая, мерещится ли ему неестественная бледность или во всем виноват тусклый свет, разложивший глубокие тени на молодом лице. — Что такое? Покойника увидел?       Командир оглянулся в поисках несостоявшегося мертвеца, рассмеялся, и Гатсу отлегло от сердца. Тихое недовольное «несмешно» привычно слетело с губ в ответ на улыбку.       — Так что?       — Что?       — Коркус молчит. Как там твой ранимый внутренний эстет?       Внимательный взгляд лукавых голубых глаз, в полумраке кажущихся еще ярче и притягательней. Глубокая синева смешалась с чернотой зрачков. Ночное небо. Гатс почти засмотрелся на теплые искры, отражения огней свечей, но вовремя одернул себя. Нельзя. Как в сказке – доверишься такому огоньку, и он заведет тебя еще глубже во тьму, на верную смерть.       — Издох на предпоследнем куплете. У меня траур.       — Дальше пьем не чокаясь?       Гатс фыркнул, скривил губы в подобии мрачной ухмылки. Гриффит ободряюще кивнул, глянул как-то странно, в глазах у него — призрак надежды и доверия, отголоски чего-то необъяснимого, теплого и мягкого, но опасного. В глазах у него звезды, коснешься и обожжешься, поранишься об острые лучи, осколки солнца.       — Сон. Дурной.       — Как будто тебе до этого дурные сны не снились, — все видели, все знали и слышали. Все понимали. Каждая ночь — паутина, и кошмары ядовитым пауком опутывали его, заключали в вязкий кокон, отравляли кровь и впивались в обмякшее беспомощное тело. По небольшому глотку, невыносимо медленно и нудно тянуло варящуюся в вязкой ядовитой жиже душу в ненасытную бездну.       — Ну выходит, в общем... — Гатс замялся. Говорить, не говорить. Такие это все глупости, детские дурости, наивные и смешные. «Мне приснилось, что ты умер, и поэтому…», — и что? И от того так на душе горестно и страшно? Будто протянешь руку, коснешься — и рассыплешься в прах, растаешь вместе с рассветом, как призрак.       — И что же выходит?       — А то, командир, что ты идешь нахуй.       Наклонившийся ближе Гриффит откинулся назад, пожал плечами. Не хочет говорить — и пусть. Он узнает, потом, случайно ли или нарочно. Была у Гатса дурная привычка свою изжеванную, израненную ужасами душу обнажать слишком неприметно и неожиданно, совершенно не вовремя, иногда как будто с телом, лоснящуюся от пота, пеструю от багровых кровоподтеков, синеватых гематом, иногда вместе со словом, острым и скорым, невесомым.       — Отвратительная штука, это ваше эстетичество, — Гатс мотнул головой, заглянул в чарку, ожидаемо пустую.       — Эстетство. Или эстетика.       — …и бесполезная. Не вижу разницы, что то, что то — чушь собачья.       — Ты просто завидуешь. Дикарь, — со вздохом Гриффит наливает себе еще вина, склоняет голову чуть вбок, трется щекой о плечо. Локоны с плеча стекают плавно ему за спину, открывается белая шея, прилипшие к ней влажные прядки. — Самый настоящий дикарь, вандал и варвар. Тебя только на цепь и подальше от всего, что можно осквернить. Невежество и тупость заразительны, — он отставил кувшин, повернулся. Гатс скорчил страшную рожу. Гриффит закатил глаза. — Что и требовалось доказать. Не хочешь подзаработать? Будем тебя людям за деньги показывать, говорить, что ты у нас дикий и нецивилизованный, помесь человека и гориллы. Дрессированный.       — Думаешь, поверят? — Гатс оглянулся. Джудо утвердительно кивнул ему в ответ, чуть нахмурившись и выпятив нижнюю губу — сделал серьезное лицо. Мечник пригрозил ему кулаком.       — Конечно, — Гриффит деловито отпил вина. — Ну вылитая обезьяна. Рожи корчит, кулаками машет…       — А мечом?       — А гориллам мечи не положены. Конфискую. Научим тебя танцевать, нарядим в… — оценивающий взгляд, еще один глоток. Самые буйные угомонились, Гриффит, наконец, смог себе позволить не просто заполнять паузы вином, а пить, сколько захочется и когда захочется.       — В повязку набедренную, — подсказал Джудо. Тихое «с добрым утром» Гриффит отметил взмахом руки и подновленным в чарке вином.       — Холодно, в одной повязке ходить-то. Последнее имущество отморожу, — пожаловался Гатс, будто все остальное его нисколько не смущало. Это забавляло и отвлекало.       — Тогда в костюмчик. Атласный, с рюшиками и пуговками. Блестящими, перламутровыми… И все дамы твои. Джудо подскажет, если что, у него опыт циркачества имеется. Скажем, что он тебя и дрессировал. Деньги, так и быть, найдем, нам для нашей обезьянки ничего не жалко. Будем терпеть лишения и голод… — наконец, сорвав отчаянно-жертвенную ноту, Гриффит не выдержал и рассмеялся, с ним прыснул Джудо.       «Костюмчик» представлялся сам собой — безвкусный и яркий, всенепременно в облипку, а еще лучше размера на два меньше чем требуется, чтобы ни вдохнуть в нем, ни выдохнуть, тугой на швах и натянутый на сраме и на заднице так, что и ходить нормально не выйдет. И обязательно к нему какие-нибудь дурацкие тапочки или ботиночки, тоже не по размеру и тоже совершенно неуместные. И чулки.       «Херня какая-то», — ужаснулся Гатс собственному полету фантазии. Такого и врагу не пожелаешь, но ведь не просто так возник в голове этот образ — ходила ведь знать, щеголяла в таких нарядах манерами друг перед другом.       — Дамы, дамы, зачем мне такие дамы… — Гатс сделал вид, что сердится, хоть сердиться не хотелось ни капли, для пущего убеждения нахмурился и завозил чаркой по столу. Все еще пустой. Каждый раз он будто надеялся, что в ней магическим образом появится подлитое вино.       — А от Коркуса шлюха сбежала. Дармовые деньги, — как раз в этот момент Коркус всхрапнул, коротко и громко, будто соглашаясь.       — Да я бы даже за деньги его терпеть не стал…       — Есть одна песня, о дамах…       Пьяный Гриффит – как дитя малое. Все воркует на ухо, лепечет что-то совершенно невнятное и смеется. Командир, серьезный и взвешенный, остался за гранью трезвости, здесь же лишь его отголосок, перо с крыла Белого Сокола. Это кажется странным, непривычным и немного жутковатым, но Гатсу не остается ничего, кроме как и дальше волочь его по морозной улице до казарм. Чем быстрее они дойдут, тем быстрее закончится для него этот проклятый день.       Брусчатка, смесь из грязи и снега на дороге — все покрыто коркой льда, все норовит уйти из-под подошвы. Только начал с приходом весны оттаивать мир, тут же ударили морозы, вот тебе и гололед. А сейчас и вовсе посыпалась с неба белая снежная крупа. Ноги не подводят Гатса, он, стараясь не терять командира из виду, шагает почти ровно, почти даже не поскальзываясь. В голове плавно перекатываются, покачиваются капли подмерзающих мыслей и вина. Гриффита шатает, будто на ветру, будто весь он из тончайшего, нежнейшего шелка, весь от самого легкого дуновения затрепещет, выскользнет из рук, заструится на лед, на снег бледным флером, засеребрится в лунном свете.       Идут невыносимо долго, сыпется с неба крупа, порошит улицу, и лед под ногами превращается в грубое подобие звездного неба.       — Черт, нога, — охают в стороне. Гатс подхватывает Гриффита, чуть было и впрямь не растянувшегося на земле, закидывает его руку себе на плечо и шагает уже вместе с ним. Шею обжигает дыхание, в студеном воздухе кажущееся горячее раскаленного июльского солнца. В груди снова теплится, бушует жар пламени, сушит во рту, перекатываются в голове мысли вперемешку с тягучим хмелем. Гриффит то потяжелеет, повиснув на плече, то начнет извиваться, пытаясь снова без подмоги идти дальше, то защекочет кожу волосами, уткнется в шею носом, зашепчет что-то, громко и неразборчиво, снова обжигая, снова подселяя в душу странное волнение. Блеклые огоньки в некоторых окнах, злорадно смеющиеся и перемигивающиеся звезды над головой… Протрезветь и забыть. Дойти, заснуть, протрезветь, проснуться и забыть эту невыносимую пытку, иначе он сойдет с ума, если не здесь и не сейчас, так позже.       В казарме прохладно, но не так сыро, там тишина и храп, слабый свет сквозь небольшие оконца и гул шагов, отбивающийся от непоколебимого камня. Здесь даже в жару не бывает тепло. Стены глядят на них с укоризной, провожают отзвуком тихой ругани и эхом невысказанных мыслей. У дверей застывают, долго ищут у неугомонного Гриффита по карманам ключи, долго не могут попасть в замковую скважину. В командирской комнатушке полусознательного Гриффита Гатс сваливает на кровать, как был — в плаще и сапогах. И вздыхает с облегчением, ладонью пытаясь стереть с шеи призрачное ощущение его дыхания и теплых губ.       Отвратительнейшее чувство. Гатсу тесно, даже в огромных бальных залах, даже под открытым небом было бы тесно, с этим человеком — с загадкой, разгадывая которую раз за разом находишь лишь новый вопрос. И все же, живой. Теплый и тяжелый, с разрумяненными морозом и выпивкой щеками, со спутанными влажными волосами и обветренными руками, живой. И с темным пятном амулета на груди. Этот пакостный Бехелит! Даже в темноте ощущение, будто эта дрянь смотрит, наблюдает и улыбается своим искривленным ртом. Веет от него чем-то потусторонним и образами былого кошмара, будто этот бесполезный голыш разом заменил тогда и сердце, и орошенное багряной кровью восходящее солнце.       Наверняка во всем мире одному Гриффиту дано одновременно так завораживать и так пугать. Все сходит ему с рук, паршивцу, как будто ничего и не было. Любимец судьбы, сколько бы раз не умирал, а все равно будет воскресать и жить, если не наяву, так во снах и в людской молве.       «И никак я от тебя не отделаюсь», — Гатс, едва дыша, наклоняется ближе. Смотрит на его безмятежное лицо — не может удержаться, что-то будто тянет его, манит взглянуть еще, полюбоваться. Ближе. Он застывает, в неудобной, неестественной позе, как вор, над Гриффитом. Живой, тихо дышит, а все равно такой от холода бледный, что похож на мертвого. Сквозь тонкую кожу просвечивают голубоватые сеточки сосудов, по ней рассыпаны тонкие пряди, трещина прилипшего волоска, ото лба к виску. Невольно тянется рука — убрать, поправить, сорвать эту уродливую побрякушку у него с шеи. Дрожат ресницы, распахиваются внезапно голубые глаза, глядят поначалу с укором, всего мгновение, а потом Гатсу кажется будто он падает — его за грудки тянут вниз. Разбивается, как разбилась о губы собственная тень в вине, о губы Гриффита его хрупкое спокойствие. Мир катится вслед за кошмарами в бездну, рушится, рассыпается, и отколовшиеся от былой реальности глыбы, падая, больно бьют по голове.       Гатс, отпрянув, от неожиданности лепит ему затрещину. Он забывает обо всем на свете — о том, как дышать, о невеселых мыслях, о кошмаре, собственные глаза его широко распахиваются от страха и удивления. Сердце колотится где-то под горлом, вместо него в груди — порох и ревущий огонь, грохот взрывов. Гриффит отворачивается резко от удара, но лишь крепче стискивает в руках измятую ткань.       — Это… — тихо шепчет Гатс, от ужаса едва ворочая языком, пока Гриффит глядит на него, внезапно так ясно и трезво. Чертовщина. Нельзя, нельзя так пугать людей. Гатс прикрывает глаза, наклоняется снова, снова находит его губы, впивается в них. Он проснется завтрашним утром, и этого всего не будет. Проснется, и даже не вспомнит, даже не задумается об этом пугающем чувстве — всепоглощающем, разрушительном, отчаянном желании жить и чувствовать жизнь во всех ее проявлениях, повсюду, руками, губами, каждой клеточкой тела, сгорая от страха и волнения. Отвращение к чужим прикосновениям, к самому себе, ко всему на свете смешалось в нем с какой-то необъяснимой радостью и облегчением. Спроси его — и ни за что не смог бы он передать словами этих чувств. И Гриффит, которому этих слов, этих волшебных символов, было известно намного больше, не смог бы. Невозможно это было сделать человеческой речью, и никакой другой, верно, тоже.       Дальше — молча, будто бы предугадывая каждое действие друг друга. И все равно все для Гатса оставалось огромной неожиданностью, непредсказуемым порывом, стихийным бедствием, на которое не повлияешь ни головой, ни силой. Пьяные, неловкие, уставшие — все происходило слишком странно, слишком сумбурно. У Гриффита нет соблазнительно округлых бедер, нет пышной мягкой груди — лишь только сухие мышцы под бледной кожей, но Гатсу он отчего-то все равно казался сейчас обжигающе привлекательным. Чужие осторожные руки, собственная растерянность, пахнущие вином губы и пустота в голове, пронзающее насквозь чувство стыда и что-то неопределенное, так похожее на боль, и в то же время совершенно от нее отличающееся, тягучее, вязкое. И мягкая темнота, немного скрадывающая остроту новых ощущений. В ней отблеск голубых глаз и судорожные вздохи, почти всхлипы, в ней нежные прикосновения холодных пальцев и утешительный танец губ по коже.       И отголосок нового утра, несущего похмелье и перемены.       — Отвянь. И без тебя тошно, — Гатс проводит ладонью по лицу, отмахиваясь от Гриффита. Кто в здравом уме будет вставать в такую рань? С похмелья, с нещадной пьянки? Гриффит, кто же еще. Что ему, солколу, парит себе в небесах над их, простых смертных, проблемами.       — А мне, все-таки, интересно. Ты же знаешь, не отстану.       Гатс, краснея, выкарабкивается из тесной постели отходит в дальний угол комнатки, к письменному столу. Подальше от этого проклятого места, от этой скверны. Он молчит, загнанным зверем глядя на Гриффита — злобно, почти с ненавистью, да только вот ненавидеть в нем сил не осталось. Головная боль вытесняла все другие ощущения и чувства, спасая от ненужных душевных терзаний. Гриффит глядит на него с пониманием. Эта привязанность, как же боялся этого слова Гатс!, вылеплена была из их крови и плоти, а теперь… Тяжелый вздох. Бехелит и серп месяца, стрелы и восход, скрип зубов и странные пророчества.       — Мне приснилось, что ты умер. И много другой пакости. Доволен?       Гриффит вскинул брови. Они смотрели друг на друга, долго и пристально, и взгляд с голубых глаз то и дело соскальзывал на Бехелит — сгрусток застывшей крови, то, что от их дружбы осталось. После такого не получится нормально жить, у Гатса — точно. Уже не получилось. Его растоптали, все его доверие, всю его честность — в пыль. Он чувствовал себя обманутым. Когда Гамбино продал его, у него, ребенка, было время на то, чтобы счесть слова Донована ложью. Сейчас же он продался сам. И за что? За голубые глаза и рой бабочек в животе? Верить не хотелось. Лучше бы вчера он ушел и завалился спать, и утром проснулся, замерзший и злой, зато один и на своей койке.       Гриффит долго молчал в задумчивсти, и тут внезапно рассмеялся. И снова эта дурная привычка, снова выбирается на волю заключенная в горе мышц истерзанная душа, стыдливо прячась за мрачным выражением лица. Гатс не видел ровным счетом ничего смешного, этот звонкий хохот гудел у него в ушах, превращаясь в гомерический. Он раздражался от того, что не мог понять причину этого внезапного приступа веселья.       — Теперь моя очередь задавать вопросы.       Гриффит потер уголок глаза и кивнул. Потом попытался встать, ухнул и рухнул обратно. Подвернутая нога никуда не делась.       — Какого хрена это было? — Гатс нахмурился еще сильнее, от собственной беспомощной злобы, то ли на Гриффита, то ли на самого себя, то ли на все и сразу, присел на край стола. От каменных стен тянуло холодом, только сейчас он осознал, насколько же сильно они отогрели друг друга во сне.       — Разве я не говорил тебе? Я хочу тебя, Гатс, — залитые солнцем холмы, привкус грязи и крови во рту. И сам Гриффит, почти еще мальчишка, с трепещущими на ветру волосами и странной улыбкой на губах.       — Не в таком же смысле, — отчаянный, беспомощный протест. Слова толпились на языке, готовые соскочить в любой момент, но их все равно было слишком мало. — Я был пьян. Ты был пьян.       — Пьян? Немного, — Гриффит пожал плечами, так легко и беззаботно. Гатс отвернулся, сглатывая ставший в горле ком. Он не понимал. Не хотел понимать. Он только недавно научился подпускать к себе людей, и все равно держал их на расстоянии, вытянутого меча или вытянутой руки. А теперь… Слишком близко. Он переживет, конечно переживет, но не простит. Наверное, не простит.       — И что же, получил что хотел?       — Нет, — вот так просто. Гатс фыркнул, то ли в ответ, то ли на собственные мысли, поджал губы, рассматривая свои босые ноги. — Подойдешь? Слова доходили позже, будто зависали минутами в воздухе, прежде чем услышаться.       — Это приказ? — Гатс снова поднял взгляд. Вызов, не то самому себе, не то Гриффиту. В ответ — печальная улыбка.       — Нет, просьба. Дружеская просьба, Гатс, — он уточнил, четко и мягко, будто с ребенком разговаривает.       «Дружба. Дружба. Дружба. Заелозил мне губами всю кожу, обсосал, облапал, и я... А я... Какая же теперь из этого дружба?» — назойливо вертелось в голове, шумело и извивалось, мысли разом сплелись хвостами в одного крысиного короля и теперь на разный лад пищали об одном и том же. Гатс долго, казалось, целую вечность думал над ответом. И все же подошел, встал напротив, скрестив руки на груди. Солнечный свет слепил глаза, в ушах шумело, во рту ужаснейший привкус. Новый день ничем не лучше вчерашнего. Когда-нибудь настанет в его жизни момент, когда можно будет не переживать о подобных глупостях?       Гриффит встал напротив, осторожно и медленно поднявшись с кровати, заглянул ему в глаза. Целый мир умещался в этом молчании, в этом взгляде. И утихали от этого бушующие в груди сомнения, утихали злость и печаль.       — Простишь меня? — он потянулся рукой к щеке мечника, осторожно, опасливо. Гатс не стал его останавливать, лишь со вздохом прикрыл глаза, позволяя холодным пальцам скользить по коже. — Я обещаю воскреснуть, Гатс.       — Ты еще не успел умереть, чтобы воскресать.