Фатум

      Эхо голосов смолкает, поглощенное тьмой. Гатс хватает жадно ртом воздух, резко садится на кровати, мотает головой и только потом — просыпается. Голова раскалывается. Из окна в глаза бьет серовато-белый свет, сквозняк тянет по раскрытым ногам, холодный воздух липнет к коже поверх выступившей испарины и сирот. Жалкая часть одеяла, едва прикрывавшая тело, начинает медленно ползти в сторону, Гатс, затаив дыхание, следит за ней. И натыкается взглядом сначала на светлые, почти белые волосы, разметанные по постели, потом на бледное лицо, отчасти скрытое ими и подушкой.       Худая рука вытягивается из-под одеяла, за ней показывается круглое плечо и тонкая шея. Лицо поворачивается, обрамленные густыми ресницами глаза приоткрываются. Гатс удивленно моргает, смотрит снова — светлые волосы отдают золотом, ладонь у руки маленькая, аккуратная и без мозолей, а открывшиеся глаза — серые. Не Гриффит. Под одеялом шевелятся, помятая ткань натягивается, легким намеком повторяя изящный изгиб тела, соскальзывает ниже, обнажая полные женские груди. Точно не Гриффит. Гатс вздыхает украдкой, почти с облегчением, а потом вспоминает, что радоваться здесь пока нечему. Серые глаза сонно глядят на него.       — Проваливай, — тихо, но убедительно. Гатс, замерзший и злой со сна, — чего только не приснится на пьяную голову — с недовольным бормотанием натягивает верхнюю одежду, путаясь в рукавах и штанинах, уходит. И только за дверью вспоминает, что комнату снимал он. И что права выставлять его из нее никто не имеет.       Дверь с грохотом распахнулась. Петли страдальчески скрипнули, с потолка посыпалась солома. Кажется, раньше она открывалась в другую сторону.       — Па-алегче! — мужской, не иначе, как хозяйский, басоватый рев снизу.       — Эй! — хрипловатый женский вскрик, из комнаты.       — Какого дьявола?! — Гатс.       Женщина, скорее обнаженная, чем одетая, строго уперла руки в бока. Волосы ее уже были собраны в незамысловатую прическу и закреплены шпилькой. Вовсе не похожа она теперь на Гриффита, подумалось Гатсу. Чего уж таить, командир казался ему красивее.       — Побойся Бога.       — Без надобности он мне, — «уж кто бы говорил».       — Вот и славно. Дверь прикрой, еретик.       Гатс послушно отошел от косяка, дверь издала еще один натужный скрип и, не без усилия, стала на место.       — Так ты из этих? — женщина продолжила одеваться, ныряя в многочисленные юбки и рюши. Казалось, до наблюдающего за ней Гатса ей не было никакого дела.       — Из каких из «этих»? — вопрос застал Гатса врасплох. Два года назад он с презрением спрашивал нечто подобное у Гриффита и никак не мог подумать, что когда-нибудь сам окажется на его месте. Перед глазами всплывают обрывки кошмара, изящные наброски ранних сцен, где Гриффит, весь, целиком и полностью, со всеми своими странностями, всеми своими замашками и незначительными привычками кажется милее, желаннее всякой женщины. Голубые глаза в них смеются, будто бы над самим Гатсом, нынешним, проснувшимся, и от того еще более нескладным и нелепым.       — Из таких из «этих». Немощных. Рубанули, небось, в сражении каком-нибудь неосторожно по самому сраму, вот и мучаешься… — прическа распалась, женщина тихо ругнулась сквозь зубы и наклонилась за упавшей шпилькой, придерживая норовящие рассыпаться по плечам локоны.       — Нет, — предупредил долгий и увлекательный рассказ о собственном бессилии Гатс. Пусть он и пытался оставаться спокойным, пусть знал, что она наверняка и сама уже все проверила и просто развлекается, уши у него горели. Женщина, заметив его замешательство, задумчиво поджала губы. Глаза ее недобро блеснули в хитром прищуре.       — Из педерастов значит.       — Что?..       — Что-что. Знаю я вас, наемников. В походах своих, как девок нет, так мужиков… — она наблюдала, внимательно. Не будь Гатс так обескуражен, наверняка бы послал ее куда подальше со всеми этими расспросами.       — Не надо, — вместо этого он лишь поморщился. От одного только воспоминания о той ночи задница у него болела, шрам на носу жгло, а на душе становилось гадко и пусто. Хрипящий перед смертью проклятия Гамбино, три серебреника и огромная черная тень, беспощадное пятиногое чудовище со стальной хваткой. И он, загнанный дикий зверек.       — То-то же. А ведь тебя дружки твои надоумили, чуть ли не за шкирку притащили. Я, между прочим, как порядочная проститутка, попыталась начать, — попробуй с тобой, громилой, совладать, когда тебя ноги-то не держат — а ты морду страшную сделал и заладил со своим «Не прикасайся ко мне, не прикасайся», как будто девица на выданье, — женщина выдохнула, затянула потуже корсет. Наплыв груди волнующе колыхнулся над краем блузы. Гатс отвел взгляд. — А потом спать завалился. Рядом. Храпишь жутко, еще и бормочешь что-то постоянно. Спасибо, что хоть деньги не отобрал. Или, еще чего, не прибил. Знаю я вас, наемников.       — Если знаешь, так что же сразу деньги не забрала и не ушла? Женщина помрачнела, отвела взгляд, но вскоре нашлась с ответом.       — Говорю же, я порядочная…       — А как же, — Гатс фыркнул, не давая договорить. Наверняка некуда ей идти. Одно радует — выглядит она относительно здоровой. Если и подхватил что, то время пожить нормально до проявления симптомов еще есть.       Они молчали. Гатс рассматривал повешенную на стену мазню, пытаясь понять, портрет это все-таки или пейзаж, женщина шуршала одеждой, приводя себя в порядок. Шпилька снова упала. Послышался тихий вздох, второй. Гатс вскинул брови — картина оказалась изображением вазы с цветами в окружении странного цвета фруктов. Гриффит, кажется, когда-то говорил, что это называется «натюрморт». Вздохи становились громче и все больше начинали походить на всхлипы.       — Ты чего все еще здесь стоишь?       — Хочу и стою, комната моя.       Она затихла, потом сдалась и снова всхлипнула, присела на кровать. Набитый соломой матрас отозвался сухим шорохом.       — Как же! Думаешь, небось, что шлюха больная или еще чего… А я!.. Я!.. — Гатс смолчал. Еще один всхлип. В окно постучал клювом нахохлившийся снегирь. Снизу доносились приглушенные звуки задорной, пусть и не очень мелодичной, музыки.       — Дура я, вот кто. Он тоже наемник был, обещал, что как деньжат подкинут, так меня выкупит. Ада, говорит, люблю тебя, будешь моей только… Я, идиотка, повелась, — всхлип, хруст сломанной шпильки, — залетела, так он не поверил, что от него. Ничего, ничего не могу… Как отец последние деньги пропил… Даже из борделя вышвырнули! Сволочь! Сволочь… Сволоочь…       Ада плакала, присев на край кровати, размазывала слезы по лицу и ругала не то сама себя, не то обманщика, не то нерадивого отца, тонкие черты ее лица распухли, превращаясь в расплывчатую маску. Гатс молча слушал ее рыдания, прикрыв глаза и прислонившись к стене. Серебреники, искаженное яростью и агонией лицо Гамбино, захлебывающийся кровью Донован… Он нахмурился — голова начинала болеть еще сильнее. Смысла оставаться здесь больше не было.       Гатс отлип от стены, двинулся к кровати, мир на секунду померк, завертелся вихрем, отдаваясь звоном в ушах. Ада подняла голову, шмыгнула покрасневшим носом и растерянно уставилась на него.       — А?.. — Гатс прошел мимо, забрал забытый на грубо сколоченной тумбочке кошель. Женщина закрыла рот, так и не успев сказать то, что хотела, проводила взглядом его удаляющуюся спину. Дверь снова скрипнула. Ада некоторое время продолжала смотреть на нее, а потом со вздохом спрятала лицо в ладонях, тихо всхлипывая и пытаясь унять дрожь.       Гатс спускается на первый этаж, голоса и музыка становятся громче. В зале густо пахнет жареным мясом, пивом, специями, чесноком и потом. В очаге трещит огонь, жадно пожирая капающий с поросенка жир, воздух полнится теплом и людским гомоном, но Гатс идет к двери — он хочет поскорее вернуться в казарму. Там тихо и спокойно.       — Эй, глядите-ка, кто это к нам спустился! Гатс! Как ночка прошла, недотрога? Гатс неохотно поворачивается. За одним из столов теснятся веселые, по крайней мере, точно навеселе, соколы. Джудо салютует ему кружкой, разбрызгивая пенную шапку, Каска отмахивается от Коркуса, Коркус кривится и крепче обнимает сидящую рядом шлюху, Рикерт смеется, толкая локтем молча жующего Пиппина.       — Иди опохмелиться, герой, — приглашает Джудо, и Рикерт тут же тащит табурет от соседнего стола — на лавках двигаться некуда. Гатс морщится, — шумно — но идет к компании. Без сомнения, они его ждали. Перед ним почти сразу же оказывается полная кружка пива, он пьет, залпом, жадно, позволяя пене стекать по лицу, и только сейчас понимает, насколько же сухо было во рту.       — А Гриффит? — Гатс пускает отрыжку, утирает губы рукавом и получает по шее. «Свинья», — недовольно бормочет Каска, давая ему затрещину. Гатс охает, и, гыгыкнув, уворачивается от нового подзатыльника.       — По делам ушел, к графу. Скоро должен прийти, — Джудо откидывается назад, тепло улыбается, глядя на них.       — Хиии, — жмурится Коркус и со стуком опускает пустую чарку на стол. Потом оборачивается, получает по загребущим рукам от официантки и недовольно бормочет себе под нос. Проститутка морщит нос, когда он пытается, дохнув перегаром, ее лобызнуть. Каска тяжело вздыхает — «за что мне это все» — и умоляюще глядит на Джудо в поисках поддержки. Тот лишь пожимает плечами.       «Точно, — думает Гатс, — граф».       Вчера Гриффит вернулся к ним с добрыми вестями и, что главное, деньгами. Как сойдет снег, в апреле, они двинутся в новый поход, за графа. Как закончат с ним, так пойдут воевать против Тюдор, за целый Мидланд и самого короля. Такую удачу грех не отметить — и они отмечали. Нажрались, наелись, передрались, прямо в таверне, под охи и ахи хватающегося за голову хозяина, потом высыпались на улицу и пошли гулять, пугая горожан; завалились в другую таверну, там Коркус подрался с каким-то пьянчугой, они его ограбили, а потом с ним же и пили, и их всех выгнали, и они снова шатались по улицам, снова горлали песни, снова нашли какой-то кабак… Тогда-то Аду Гатсу и подсунули, под общий гогот и подколки, с наилучшими пожеланиями и наставлением «стать мужчиной».       «Вот сволочи», — беззлобно улыбнулся Гатс своим мыслям.       Дверь распахивается. С улицы заносит сквозняком холодный воздух и пригоршню снежной крупы. Соколы оборачиваются. Гатс щурится — выбеленный тучами и снегом свет режет глаза после теплого, нагретого свечами и очагом полумрака. Фигура в плаще застывает ненадолго, окруженная серебристым свечением, а потом трусит головой, спускается по ступеням и уверенно шагает к ним, оставляя за собой темные следы.       — Гриффит! — Рикерт вскакивает, тащит новый табурет. Соколы суетятся, на столе появляются новые кувшины и тарелки, еще одна кружка пива. Гриффит улыбается и вытаскивает из-за пазухи пузатый мешочек, демонстративно взвешивает его в руке, подбрасывает в воздух и ловит. Стол взрывается радостными возгласами, привлекая всеобщее внимание. Даже музыка ненадолго затихает.       Гатс поначалу пытается спрятать глаза, стыдливо и как-то по-ребячески, но он не в силах больше оторвать взгляд — поверх улыбки и разрумяненных морозом щек ему чудятся то искаженные страстью черты, то жуткая предсмертная маска — беззвучно шевелящиеся губы, широко раскрытый глаз и темный кровоподтек под пробитой глазницей. Гриффит шагает ровно и уверенно, но Гатсу кажется, будто он застынет сейчас и, пошатнувшись, упадет замертво. Из омута мрачных мыслей его вытаскивает опустившаяся на плечо рука. Чья? Гриффита, чья же еще.       — Что же это вы, меня обсуждаете? Тц-тц-тц, и не стыдно вам, бездельники? — Гатс вздрагивает от звуков его голоса. Живого и настоящего. Сон переплетается с явью, Гриффит там и Гриффит здесь — один и тот же человек. Его прикосновение, даже сквозь одежду, обжигает, словно раскаленный металл, его смех сеет в душу смятение, отзывается чем-то непонятным, чуждым и очень неправильным в сердце. Гриффит не спешит садиться, так и стоит, оперевшись на него, небрежно держит в руках потяжелевший и потемневший от влаги теплый плащ. Не то чтобы Гатс против. В голове все крутится назойливой мухой сон, подробности которого как на зло тают в воспоминаниях так же быстро, как растаяли снежинки у Гриффита в волосах, и чем больше Гатс напрягается, пытаясь придать четкость загадочным образам, тем стремительнее ускользают они в темноту, превращаясь в тени. Ему самому скоро начинает казаться, что сейчас и он превратится в тень, свою или Гриффита, или кошмара.       Алкоголь снова вливается в них и топит застывший в сердцах лед. С ним тает морозный март, растворяется в таком теплом, вместе с пряным вином прокатывающемся по языку слове — весна. И становится хорошо, ведь вместо мыслей в голове у всех сейчас тягучий ароматный мед. Мечтательная улыбка не сходит с лица Джудо, глаза его глядят сквозь ресницы, будто сразу на всех и в то же время никуда, ни на кого, а потом, украдкой, на Каску. Та поджимает губы, хмурит брови и ругает всех, Гатса — с особым чувством, за пьянство, хоть и сама уже пьяна. Ругать приходится громко, порой повторяя по несколько раз — чтобы перекричать орущего слезливые песни без мелодии Коркуса нужно постараться. Рикерт пытается ему подпевать — как умеет. Пиппин невозмутимо пьет рядом, почти никак не меняясь в лице. Даже музыканты уже, кажется, смирились. Никому не хочется ради какой-то песенки рисковать здоровьем.       Трезвее всех — Гриффит. Ему по статусу положено — кто, как не он, будет потом собирать под широкие крыла и журить своих разгулявшихся соколов? Гатс ловит себя на том, что не хочет смотреть ему в глаза. Нет, даже не так — боится. Командир пьет, шутит, смеется со всеми, и Гатс смотрит на утонченный профиль, на перекатывающийся с каждым глотком по белой шее кадык; оборачивается — и Гатс утыкается взглядом в дно пустеющей чарки, которую все никак не допьет. Из бордового вина, словно из лужи крови, глядит его собственное отражение. Смотрит угрюмо, мрачнее, чернее тучи, и молчит. И впрямь — тень.       Гатсу хочется плюнуть, жаль, что плеваться в свое же вино — глупо. Ему почему-то и стыдно, и страшно, и любопытно… Мед плавится, вскипает, начинает бурлить и пузыриться, обжигая терзаемый тревогой разум. В груди горячо, от чего угодно, только не от вина.       — Что-то не так? — ну конечно, какой же из Гриффита сокол без зорких глаз.       — Да, — отбрехивается Гатс и кивает на Коркуса. — Голова разболелась. Он убивает во мне эстэ… э…       — Эстета, — услужливо подсказывает Гриффит и понимающе улыбается. Он не поверил.       — Угу, медленно и мучительно, — Гатс еще раз всматривается в отражение и пьет, будто хочет, разбив о губы зловещий образ, вместе с ним изничтожить свое беспокойство. Гриффит хмыкает и наливает себе еще, протягивает чарку навстречу. Мечник смотрит сначала исподлобья, поверх красноватого от подтеков вина глиняного ободка, потом — прямо. Они чокаются, и Гриффит тихо говорит в этот момент короткий тост. Гатс пытается читать по губам, но не может разобрать слов, вскидывает вопросительно брови. Гриффит насмешливо собирает губы бантиком, потом смеется и пьет.       Гатсу на язык лениво скатывается последняя капля из пустой чарки.