Апофеоз небес

Расслабленно дрогнули ресницы, и рассеянные солнечные лучи коснулись бледноватой кожи, мягко прошлись по темным зрачкам, когда он вновь с прищуром оглядел бескрайнее пустынное море, песчаные насыпи и расплывающиеся в зареве каменистые горы. Несильные порывы колкого ветра с песком приносили с собой неприятный запах ржавого металла, раскисшей глины, добычу которой давно оставили в этом сейсмически опасном районе, и оттаявшего после зимнего оледенения грунта. Неяркое круглое пятно солнца слабо освещало красную каменистую землю, и она словно была выжжена и безжизненна, а плодородный слой давно скрыт глубоко в недрах и запорошен. Под его ногами сыпятся от ржавчины металлические ступени, а впереди на фоне безмолвных гор проступает шпиль с развевающимся красным флагом — это вершина разрушенной двенадцать лет назад кислородной станции, снабжающей регионы южных земель; теперь это не больше, чем груда металлолома, которая отравляет и без того гнилую почву оставшимися токсичными отходами. Он стоит, расправив плечи и выпрямив спину, словно изображая из себя бога этого заброшенного мира, с презрением оглядывает скрывающееся вдалеке за насыпями его родное поселение и массивные тулоу и раздраженно фыркает — глаза только мозолят эти глиняные сооружения, похожие на крепости. Завывает как-то по-волчьи бушующий ветер, унося с собой размытые картины прошлого, играясь с его бубенцами в виде звезд на поясе и развевая перевязанные на запястьях фиолетовые ленты, на которых золотистым было вышито подобие какого-то узора, укрывают руки полупрозрачные черные перчатки, а тело — свободная темная рубашка из нескольких слоёв теплой ткани, укрытой поверх фатином. Из-за высоты поток воздушных масс быстрее набирает скорость, и уже спустя несколько минут бессмысленных раздумий парень чувствует, как качаются под ним железные прутья и жалобно скрипят, — так происходило каждый раз при приближении урагана, и угрожающий звук от трения проржавевшего металла эхом проносился по округе. Держась за разрушенные и осыпавшиеся в некоторых местах перила, а кое-где перескакивая через обвалившиеся ступени и хватаясь руками за накренённые прутья, что стремились повалиться от собственной тяжести на землю, он спустя долгое время коснулся носком ботинка земли и встал на твёрдую поверхность, заложив руки за спину и с некоторым сожалением оглядев издающую гулкий стук конструкцию. Где-то вдалеке издавало странные звуки оставшиеся со времен аварии и прикрепленное к одной из прутьев каркаса радио, которое то ли шипело, то ли хрипело, и только удар по поверхности возвратил его в норму, когда парень из любопытства подошёл к нему — странно, ведь его здесь быть не должно, и он как никто лучше это знал. Поломанный прибор резко уловил и переключился на нужную волну, которая шла, наверняка, с какого-нибудь радиолокационного спутника и с прерыванием заверещал: — Сегодня, ш-ш-ш, жители Поднебесной празднуют знаменательную дату! Двадцать лет с первой высадки на Марсианскую Землю! — противный звук резал слух, и только парень хотел вдребезги разбить этот забытый всеми прибор, как тот неожиданно выдал: — Давайте от всего народа поблагодарим наших первых исследователей: Мегистус Мону и, ш-ш-ш… Больше он не издал бесячего шипящего звука, и мелкие детали вместе с надтреснутым от удара корпусом с глухим стуком повалились на каменистую почву и превратились в осколки, когда парень с ненавистью наступил на них, скривил губы в презрительной ухмылке и выругался: — Думаете, мне нужна ваша чёртова благодарность?! Жалкие лицемеры. — Ведь никакие они не первооткрыватели и не исследователи, а всего лишь полезные экспериментальные крысы, которые должны стать грунтом и основой для следующих поколений учёных. Парень неспешно ступает по мелким камням и глиняной почве с большими трещинами, в которых проступают похороненные под слоями проржавевшие детали размером с мизинец, или проблескивают оставленные железяки — эта земля, правда, слишком жестока с людьми, поэтому именно она и стала их могилой. Усмехнувшись под нос, он вновь с сожалением оглянулся на потрепанный временем и покрытый рыжим налётом каркас и без какой-либо задней мысли ушёл. Прошлое должно оставаться в прошлом, и лишь в некоторых случаях следует сделать исключение и крепко ухватить его за хвост, как скрывшуюся за туманными горами комету. Ветер крепчал, и порывы начинали надоедливо трепать волосы; не желая возвращаться в родное поселение, которое именовало себя городом Ючисинь, с вороньим гнездом на голове, он ускорил шаг и вскоре добрался до первых великанов-тулоу с высокими и массивными глиняными стенами, кирпичи которого специально обжигали под высокими температурами, небольшие окошки в котором начинались только со второго этажа — года и века проходят, а конструкция не меняется и стареет, как глубоко заседает в людях страх и «общинность». Он прошел мимо тройки величественных исполинов и крепких бамбуковых лавочек, на которых беспокойно что-то обсуждали люди и щелкали тыквенные семечки — по-честному, выращенные в специальных теплицах на забитых удобрением черноземных землях, вкус они имели специфический и искусственный — вскользь оглянул скрытые вдалеке за бамбуковыми рощами остальные массивы и направился прямо по выложенной отесанным камнем тропе, обрамленной по бокам покрашенным бамбуковым забором, на котором звенели золотистые бубенцы на синей ленте. Эта дорога вела прямо к главной, ювелирно выточенной из глиняного кирпича пагоде и золотистому, богато украшенному храмовому комплексу перед ней. Прямо сейчас — и он хорошо это помнил — должна начинаться вечерняя молебная служба прославленной Богине Арис, которая стала «матерью» этих земель; два раза в главный колокол при входе ударила приятная на вид, но скверная душой девушка, которую прозвали не иначе, как ангельский посланник, наверное, из-за её белых монашеских одежд, которые, ко всему прочему, носили все монахи, и закрытых сетчатой маской глаз с тремя парами крыльев на макушке. Её темные волосы с карминовыми прядями мягко струились по худым плечам, а, казалось, тоненькие и хрупкие пальцы с трудом удерживали увесистый молот, который дарил глубокий и томный звук, проносящийся ястребом по округе. Было бы ложью сказать, что эта девушка незрячая, потому что зрение у неё как у дикого хищника — острое; и присуще ей спокойствие и наблюдательность, некая хитрость и изворотливость, не исключением будет добавить ангельский голос, которым, по воле судьбы, она не была обделена. Но она всего лишь помощница главного монаха, поэтому не в её власти полностью заведовать этим храмом, зато неким преимуществом перед другими она обладала и хорошо и незаметно от посторонних глаз им распоряжалась. И только заметив вдалеке знакомого и неспешно блуждающего человека, который срывал им службу, она натянула на себя обворожительно хитрую улыбку и встала прямо перед входом, заложив руки за спину и копируя жесты желающего войти. — Позвольте, если меня не обманывает память, в прошлый раз старец запретил мне впускать вас, — неземной красоты приятный, но надменный голос коснулся его ушей, и парень равнодушно осмотрел монахиню. — Милость Арис вами не раз опорочена, не считаете? — А вы, госпожа Коломбина, до сих пор считаете её действия милостью? — насмешливо бросил в ответ он и, не обращая внимания на её каменно-улыбчивое лицо и вытянутую руку, когда она преградила ему дорогу, прошел мимо золотистых деревянных колонн, украшенных красными полосами и барельефами из драконьих тел, которые, по поверьям, даже на Марсианской Земле сопровождали Богиню и сеяли счастье на забытой земле. — Не пора ли вам пересмотреть свои взгляды? — Не считайте себя мудрецом. — Она взмахнула широкими белоснежными рукавами и поклонилась входящему — таковы традиции, и сколько бы её не пробирало отвращение к этому человеку, она не могла их нарушить. Сияло великолепием и поражало масштабностью внутреннее убранство: широкие красные колонны с золотым узором и белоснежные ковры, сотканные из бамбукового волокна вручную — пусть прогресс на Земле давно вырвался вперёд, но здесь, казалось, царствовал регресс; по бокам выточенные из камня статуи, и возле них по небольшому столику с курильницей, наполненной песком, где медленно тлели благовония, источая приятный сандаловый аромат — такую роскошь могли позволить себе только главные храмы. На подушках на коленях сидели пришедшие люди. Некоторые были ему знакомы, некоторых он видел впервые, так или иначе Ючисинь вмещал в себя около девятнадцати тысяч человек. Освещенный только парафиновыми свечами зал находился в потемках и дарил некую загадочную атмосферу, а в направлении четырех частей света от него отходили прикрытые кисеей коридоры, которые вели в другие храмовые пристройки со своими статуями и монахами. И каждый священник начинал читать молитву ровно по догоревшей палочке благовония рядом с главной статуей Арис, руки которой были сложены в молитвенном жесте и вознесены к небесам. Парень спокойно обошёл спрятанную в тени часть зала и уселся на небольшой возвышенности в углублении под витражные окна, которые слабо пропускали солнечный свет, подмостив руку под щеку и с удовольствием наблюдая за ходом процесса: вперед вышел главный монах в белоснежных одеяниях, а рядом с ним гордо прошествовала помощница со сложенными в мольбе руками и нараспев начала: — О, почитатели великой Богини Арис, что сегодня присутствуют здесь, сложите же свои руки в мольбе и поприветствуйте мать наших земель! — Она один раз хлопнула в ладоши, и сразу же на главной статуе зажглись парафиновые свечи, а девушка продолжила: — И чтобы честь не опорочить, давайте же вспомним её душевные заслуги перед нашим народом: громкую легенду, что передается сквозь поколения о том, как великая Богиня вознесла мольбы к небесам и создала невидимый для простых смертных купол над головой, который защищает нас от гнёта космического и по сей день поддерживает нашу жизнь с помощью постоянной температуры на Марсианской Земле. Так вознесем же ей наши молитвы, поблагодарим за оказанную нам доброту любимую Богиню Арис и попросим её снять с людей их пороки! Постепенно в зале притихли люди, склонили головы к сложенным рукам и про себя три раза прочитали молитву, звучащую как простую благодарность. Но скучающему парню казалось, что они лишь наживаются на ней, исполняя эгоистичные желания, потом же очищая этой благодарностью свою душу, ведь они белесые и мирные овечки, которые как стадо все бегут в храмы и молятся о прощении грехов; но сколько бы они не бежали от самих себя, никогда нет такой тропы, где можно убежать от судьбы. Негромко зазвенели бубенцы на поясе у легко соскочившего и проследовавшего по ступеням вниз парня, который с удовольствием рассматривал преклонивших головы людей, и медленно прошествовал между рядами прямо к главной статуе, где стояли два монаха. Среди этих ничтожных существ он чувствовал себя самим Богом, которому подвластно время, и вся жизнь находится в его руках. По щелчку его пальца от молитв отвлеклись люди, подняли вопросительно головы и с недоверчивым огоньком в глазах смерили заложившего руки за спину парня, который чинно поклонился им и гордо поднял голову, оглядывая их сверху вниз. — Позвольте же внести коррективы в ваши хвалебные речи, последователи Арис, — глубоко начал он, создавая атмосферу таинственности и недосказанности, чтобы люди сами потянулись за ответом. — Когда-нибудь задумывались ли вы о том, что ваша Богиня на самом деле не добра к вам? Задумывались о том, что она лжива и полна тайн? — Чепуха и вздор! — пронеслось откуда-то с рядов, но острый взгляд парня быстро заставил выскочку усесться на место и замолчать, ища поддержки среди остальных. — О, так значит вы ярый заступник лжи? Не считаете, что противоречите сами себе, воспевая сейчас добро? — со смешком добавил парень и увернулся от белых одежд, которые порывались подобраться и схватить его со спины. — Позвольте, госпожа Коломбина, я лишь пытаюсь рассказать людям правду, в ваших же интересах остаться в стороне. — Не пытайтесь обмануть меня и всех последователей. Вы не верите, так зачем путаете остальных людей? — ангельским голосом ядовито произнесла та и поправила растрепанные монашеские одежды. — Обратитесь лучше к себе в душу, она больше окутана ложью и мраком, чем у всех присутствующих здесь вместе взятых. — Не вам судить, — отрезал парень, пройдя мимо сдерживающего гнев старца и мысленно проклинающей его девушки, и скрылся в тени зала, будто испарившись, напоследок сообщив: — Вы все живете во лжи, ничтожные глупцы. А беспокойные люди перешептывались и создавали гам в наполненном запахом сандала зале, в поисках исчезнувшего оглядывались и обращали вопросительные взгляды на двух монахов. Те же в свою очередь пытались успокоить озадаченный таким заявлением народ, что питал презрение к атеисту, опорочившему доброе имя их Богини. — Иди за ним, — шепнул на ухо помощнице сиплым голосом старец и взмахнул рукавами, призывая к тишине. Ветер играл с её длинными рукавами, пока она наконец нагнала прогуливающегося по отесанной тропе парня и любовавшегося синими переливающимися лентами на заборе и негромко окликнула его, натягивая любезное выражение лица. Хотя даже эта маска от одного легкого щелчка раскололась бы вдребезги. — Седьмой раз, — гневно сообщила она своим ангельским голоском, — вы срываете службу. — Девятый, — поправил, растягивая губы в ироничной улыбке. — Я пытаюсь добиться истины, госпожа Коломбина. И показать этим вечно бегущим зайцам то, что им легче скрыться от своих пороков в вере, чем по-настоящему искупить их. Глупые-глупые зайцы, которые не понимают, что сколько бы они не прятались от себя, их нагонит кровожадная кара. — Скорее вас. — Сильный ветер заглушил её слова, и между ног пробежал похожий на змея пылевой вихрь, от которого девушка в страхе отпрыгнула — он был смертельно опасен. Небо заволокли темные тучи, и скрылся за ними лик солнца. Небольшие толчки почувствовались под ногами, но не марсотрясение, а скорее какой-то надвигающийся строй, словно чьи-то размеренные шаги вдалеке, которые эхом скользили по каменистой земле. Девушка значительно напряглась и спрятала руки в широкие рукава одеяния, оглядывая хитрую улыбку парня и взгляд, который выражал совершенство над другими, будто он и правда знал всё заранее — или это было им же спланировано? Нет, это ведь невозможно. — А если быть честнее, госпожа Коломбина, мне просто нравится весь этот спектакль… — приглушенно потянул он и прищурился, — нравится высмеивать жалких людей и смотреть, как они пропускают мимо глаз настоящее зло, что прячется у них в душе. Ведь перед всеми вы такие невинные и безгреховные, свято следующие созданным законам… — Заткнитесь уже. — Лицо монахини посуровело и затряслись от презрения и подавляемой ненависти мелкой дрожью руки. — Как вообще вы смеете судить о ком-то, сами прожив каких-то семнадцать лет? Как смеете осквернять благочестивое лицо Богини, которая покровительствует нам?! — Семнадцать лет? — насмешливо произнёс тот, — почему вы судите по такому субъективному количеству, как возраст? Последнее слово осталось за ним, и довольный парень наслаждался тревожным звоном колокола, который заглушил все последующие слова девушки; он звонил так яростно и звонко, будто наступал конец света, будто сейчас на Марсианскую Землю упадёт огромный космический аппарат или Солнце обрушится на планету, что до смеха маловероятно. От противных трелей разрывалась голова, и в страхе жители выбегали на дороги и покидали свои жилища, чувствуя нарастающую тряску. — Что творится? — кричали они, превращая царившую до этого тишину в шум, — что происходит? А колокол продолжал надрываться от тяжёлого молота, люди продолжали выходить и окружать членов главных семей, руководящих одним тулоу, и, наперебой голося, расспрашивать их об этом непонятном происшествии; но те лишь отнекивались и старались спрятаться за крепкими глиняными стенами в своих хлипких комнатушках. Гуляет среди людей одна громкая легенда: была как-то у Богини помощница и близкая подруга, которой она доверяла все тайны и секреты, делилась мудростью, но потом та в одно мгновенье отвернулась от прославленной девы, за что была похоронена в зыбучих песках и скрыта под слоями грунта. Годами она томилась там, а потом «чудом» ожила и создала армию песочных людей, подобных себе, которых в народе прозвали Мороками, а сама стала их главой и получила имя Сифу. Говорят люди севера — оттуда и пошла эта легенда, — что песочная армия появляется из ниоткуда и уходит в никуда, оставляя после себя смуту и разруху, убивая живых существ, чтобы стать похожими на них, обрести настоящую плоть и лицо и быть настоящим «человеком». Но из жителей южных земель никто и никогда за двадцать лет не видел Мороков, поэтому громкие подтверждения превратились в обгоревший пепел, людские рассказы стали выдумкой и сохранились как легенда. Теперь же забытый миф принял реальные очертания. На линии горизонта ровным строем шагали песчаные человеческие фигуры, а впереди выступала девушка, словно выточенный нефрит: утонченная фигура, покрытая звездными одеждами — ведь они и правда сверкали, как звезды, — украшенная серебряными цепями худая талия и покрытое полупрозрачными синими тканями тело, которые переходили в развевающуюся на ветру легкую юбку с литыми бубенцами на концах. Лицо же её прикрывала темная ткань, и разглядеть его выражение издалека не представляло возможности. Все жители городка Ючисинь, которые в страхе и любопытстве повыходили на дороги, быстро сообразили, что в округе трезвонит не просто так и что впереди, на фоне алого заката приближается к ним настоящая, ожившая из пепла угроза. Все бросились врассыпную, поддались панике и побежали к своим затхлым комнатам, молясь, что их крепкие глиняные стены смогут защитить от нападения, спасти от смерти. Но Мороки не зря зовутся песочными людьми: следующая за беглецом тень резко приобрела совсем другие очертания, и из ниоткуда появилась измазанная в глине нечеловеческая рука, схватив вслух молившего о помиловании мужчину за ногу и пытаясь повалить его наземь. Вокруг царил хаос и беспорядок, из-под земли появлялись новые «иллюзии», которые пытались утащить вопивших людей глубоко под землю. Кровожадные Мороки прямо на месте, как и в давно забытой всеми легенде, пытались сорвать с людей лица своими острыми когтистыми лапами из камней, стремились разрезать плоть и отодрать кусок. Налепив на себя мясо, чудовища хищно склабились, глиняными зубами через мгновение вгрызаясь в глотку человека и тем самым умертвляя его, наслаждаясь вкусом пульсирующей крови, впитывающейся в безжизненную землю. Дикий звон колокола смешался с визгами и мольбами людей, которые в страхе осматривали тела погибших, боясь заприметить в них родню или соседей, чтобы доказать себе, что все это не проклятый сон и не видение. Пострадавшие бились в конвульсиях в луже крови с вспоротыми животами и наполовину обглоданными внутренностями, которые нацепили или проглотили проклятые Мороки. С бесчеловечно разодранными глотками на последнем издыхании пытались уползти с места кровавого месива поближе к храму, где, как они верили и надеялись, перед смертью их ждёт очищение. Но белоснежные монахи попрятались внутрь, закрыли за собой все двери, отрезая путь к искуплению — это и есть путь судьбы, путь, от которого нельзя спастись; это и есть драгоценная кара, которая предначертана самими небесами жалким смертным. Люди корчились и изнывали от боли, боролись с песчаными тварями дрожащими руками, даже когда одну из конечностей безжалостно отрывали клыками и на глазах у хозяина раздирали по кусочкам, глотая свежую кровь, пока тот от боли вопил как сумасшедший, пока смешивались с алыми брызгами его слезы. Хватался за ногу идущего мимо парня в надежде спастись «выскочка» из храма, который в глотке у него сидел со своим смелым заявлением: у жертвы была разодрана челюсть и с корнем выдернут язык, а багровая кровь так и окропляла землю. Он мог только издавать что-то похожее на мычание и жалобно смотреть на бездушного сумасшедшего перед ним, когда совсем недавно так мечтал поставить его на колени перед всеми последователями. Довольный взгляд и издевательский смешок был ему ответом, и ещё большая боль пронзила его тело словно молния — парень со всей силы ударил ему в челюсть, будто стараясь раздавить и втоптать в землю этот ядовитый рот, который смел перечить ему, наслаждаясь мучениями лежащего полумертвого от болевого шока «трупа» и нависая над ним. — Вякал бы поменьше, — прошипел он с холодной ухмылкой на лице, — может тогда остался бы в живых. С мелодичным звоном он прошествовал мимо окровавленных рек и скорчившихся трупов, оторванных частей тела и даже мимо вырванного глаза, который будто смотрел в душу идущему, выискивая очерненные пороки — и тут же его, чавкая и облизываясь, сожрал появившийся из ниоткуда Морок, скаля клыки на надменно смотрящего парня, который даже не обратил внимания на песочную псину в его ногах. Он лишь пошел дальше: к чудесной деве, что пряталась средь созданного войска. И как прекрасна она была вблизи, так невинна снаружи, но грязна и порочна внутри. Босиком она стояла на мерзлой и выжженной земле и с пустым взглядом осматривала приближающегося к ней самоуверенного парня с гордо поднятой головой и надменным бликом в темных зрачках. Сифу не нападала и не приказывала этого своим человекоподобным монстрам, которые прятались за её спиной, оскаливая острые глиняные зубы; она не дрожала и не боялась, словно вовсе была мёртвой шарнирной куклой. Расстояние между ними медленно сокращалось с каждым шагом парня, пока не стало равно нескольким десяткам метров, и чем ближе он подходил, тем сильнее стучало в груди его сердце и пересыхало от предвкушения горло. Однако, как только он пересек черту дозволенного — примерно чуть больше метров двадцати — в одно мгновенье в песках растворились все Мороки, словно никогда их не существовало на самом деле, и всё это лишь иллюзия пустынных земель. И только на земле осталась ведущая вдаль пара человеческих следов, по которым отправился парень, наслаждаясь так называемым «волнительным спектаклем». А перед его глазами вдалеке растворяется в зареве её нежная спина, и развевает ветер полупрозрачные одежды. Медленно замирает её тень на месте и оборачивается, неподвижно смотрит на юного преследователя. Нарастает песчаная буря вдалеке, доносясь до этих земель отголосками, окутывающими стоящих напротив друг друга «существ». Танцует на ветру юбка и теребится легкая темная ткань на лице у Сифу, оголяя безразличную, но в то же время какую-то хитрую изогнутую улыбку, от которой будоражит все его тело и бросает в жар. И вместе с налетевшим порывом ветра на глазах она осыпается серебристым песком, исчезает из глаз и сливается с пустынной землёй, оставляя в одиночестве смотрящего на пустое место парня, который тоже надолго не задерживается в этих краях, лишь жадно смотрит вдаль и устало прикрывает ресницами глаза.