Апофеоз небес

Чтобы вернуться в нечестивый город, подвергшийся нападению кровожадных и безликих песочных монстров, он выбрал иной путь, обходной, желая взглянуть на утопающие в синеве небес и прижившиеся на сухой земле колосья пшеницы, когда мягкие головки в такт ветра клонились к земле, создавая переливающиеся золотистые волны. Поля были разделены бамбуковым забором на пять секций, что было удобно и для работающих там людей, и для селекционеров, которые с интересом наблюдали за адаптацией растений в условиях ограниченных жизненных ресурсов: корни растения уходили в грунт для добычи воды, а стебли были сухими в процессе всего роста, устьица практически всегда были закрыты, чтобы меньше влаги испарялось с поверхности листьев; собранное зерно хранилось в амбарах на окраине и подвергалось обработке от токсичных перхлоратов. Широкие пшеничные колосья раскинулись перед ним со всем великолепием и масштабностью, захватывал дух от чувства окутавшей лёгкости и свободы, когда он, вытянув руки, прошествовал по небольшой вытоптанной и аккуратно уложенной камнем тропе сквозь пушистые головки, подставляя порывам песчаного ветра сведенное надменной улыбкой лицо. Сливаясь с синевой небес он кружил вдоль пересекающих дорог, где стояли небольшие ящики с серпами и косами — скоро наступит время сбора урожая и все от мала до велика выйдут на поле и возьмут их в руки. А в голове продолжал звучать угрожающий звук колокола и смешивались людские крики, перед глазами возникали старые и посеянные в глубинах памяти виденья, как тянулись к нему окровавленные руки детей и как дрожали направленные на него пальцы, и заливались слезами матери, держа на руках убитых детей: — Демон! Остановись! — Дрожали их голоса, и в страхе они опускались на колени и падали наземь, когда в мгновенье рассекалась их кожа, и лилась из шеи густая и пульсирующая кровь, в которой перемешивались опавшие черные перья, окрашиваясь в бордовый цвет. Но всё это лишь покрытые тонкой дымкой старые воспоминания, которые постепенно зароются глубоко в его голове и больше не появятся на грешный свет — и сейчас он, наверное, проживает новую «жизнь» и создает их вновь? Мысли об этом сильно утомляют, и чинно шествовать по полю в гордом одиночестве без ненужных мыслей куда приятнее, чем копаться в себе и раздумывать на тему совершенных роковых поступков. Мягкая и податливая фиолетовая лента соскользнула с его запястья, и снятая перчатка спряталась в другой ладони; подушечками пальцев он нежно прошёлся по выступающим головкам колосьев, ощущая колкие «волоски» и твердые зёрна, которые от прикосновений тут же опускались к земле и покрывались чёрным налетом, после чего сорвал один из них и, словно держа в руке неземной красоты цветок, покрутил его, игриво наблюдая за тем, как превращается он во что-то напоминающее сажу и как разносится она подхватившим её ветром. — Чудесно, — пробормотал он, оскалившись, — ты всё ещё неразделимо несёшь мои грехи. Он вновь надел перчатку и перевязал запястье крепким бантом, направляясь по тропинке к городу с западной стороны. Обломки кислородной станции расплывались вдалеке в голубизне и неярком диске солнца на юге, там, где и скрылось песчаное войско «людей» и где осыпалась серебристым песком Сифу; дальше сквозь земляные насыпи проявлялись первые величественные тулоу — всего в Ючисинь, как и в остальных южных городах, их насчитывалось двадцать пять. Ветер обдувал одежду напуганных людей, которые с трудом переступали через погибших и убирали оторванные и отгрызанные части тела, то бледнея, то краснея, когда в руках они зажимали ошметки окровавленной кожи и быстро бросали их в мешок, чтобы потом сжечь. Обглоданных трупов заметно поубавилось, когда он с равнодушным лицом прошёл мимо закрытых ворот храмового комплекса и одним глазком заглянул в витражные окна, внутри которых слабо поблескивало пламя стоящих свечей, и были видны проходящие мимо тени монахов, которые беспокойно сновали туда-сюда. Не волновали странные и какие-то даже оскорбительные в его адрес взгляды людей, не останавливали лужи крови на дороге, в которые он без задней мысли наступал, оставляя после себя кровавые следы. Конечной целью его путешествия была его родная да тесная комнатушка в тулоу под номером четыре — для удобства все они обозначались цифрами, что отличалось от китайской традиции давать им имена деятелей — или иначе называющееся себя тулоу имени Цзин Цзусяня. Именно так звали главу этого огромного жилища, именно его клан Цзин властвовал над всеми проживающими и диктовал свои правила, как, например, в соседнем тулоу номер пять в руках удерживал людей клан Син; к сожалению или счастью, но он не принадлежал ни одному из этих знатных кланов и с удовольствием оглашал фальшивое имя — Куникудзуси, которое другие не приветствовали и даже в какой-то мере принижали его за ложь в кругу «родственных душ». И даже правильные и приросшие к традициям родители плотно укоренили в своём сознании его фальшивое имя и прилюдно никогда не звали — да и не могли, так как больная мать была постоянно прикована к кровати, а отец часто пропадал на работе в шахтах, — так что тайная завеса может быть снята только по его желанию. Мощные глиняные стены высились перед ним, и веяло запахом затхлой древесины, который исходил от проросшей сухим растением арки перед входом, на которой по бокам качались два бумажных красных фонаря с золотистыми кисточками на концах. Под ними находились две выточенные из камня статуэтки драконов в извитой позе, которые, как стражи, должны были охранять покой мирных жителей. Он прошел сквозь арку и слился с падающей тенью ворот, заходя внутрь круглого здания-великана, где на входе золотым отливала надпись: «Это тулоу принадлежит великому клану Цзин». Вдоль первого этажа шли небольшие лавочки, где люди продавали ручные изделия и всякую утварь — бамбуковую мебель, шитые из старого дамасского шёлка ханьфу, семена привезенных с Земли декоративных растений и вязанных из бамбуковой пряжи кукол. По правую сторону от него тянулась деревянная лестница к жилым этажам — всего их было три, не считая первого, — а по левую располагалась известная лавочка местного иностранного «шута», как он любил звать, или фокусника-провидца, которой для атмосферы раскладывал всякие карты на столе и в задумчивости прикрывал глаза, будто и правда видел будущее, водил руками по столу и только потом со всей ясностью вешал людям на уши лапшу. Хотя иногда прок от него был, например, он по своим «картам» мог определить время следующей бури, и люди доверяли его гаданиям, но сам парень считал, что это лишь услышанные кем-то слухи с севера, который технически более оснащен и развит гораздо лучше; иногда он показывал представления зевакам, развлекая их. Впереди по двое возвышались домики для хранения провизии, а в самом центре тесный и ветхий глиняный храм для поклонения Богам с местами потрескавшейся крышей (и так они чествуют их? Ха!), внутри которого наверняка нашлись бы дохлые крысы или живые тараканы, если бы они сейчас жили на Земле, — сплошная антисанитария и мерзость. От скуки парень подошёл к выглядевшему удрученно «шуту» и присел на узкую лавочку перед его «волшебным» столом, внимательно рассматривая разложенные карты звёзд и мира, императора и шута. — Господин Лини, — с наигранной ласковостью позвал он, — и что сегодня предвещают ваши карты? Парень встрепенулся и с живым огоньком в глазах оглядел подошедшего, по-научному скрещивая пальцы и склоняя голову на бок, будто изображая из себя какого-то великого учёного, а не уличного фокусника, но все его эмоции лишь маска для посмешища, иначе как бы он прозвал его «шут»? За этим «фальшивым посмешищем» прячется расчетливость и угодливость, чтобы польстить собственному самолюбию и продемонстрировать крошечным муравьям возле его ног, что он превосходит их во многом, и даже возможность рассмешить зевак расценивается им, как возможность облачить крошечные мозги у людей. — Куникудзуси? — потянул он с некоторым искренним любопытством, — ты не часто заходишь навестить. Что в этот раз привлекло тебя? Он клянется, если бы у этого человека был кошачий хвост, то он наверняка от удовольствия описывал бы волнообразные движения в воздухе; кажется, сама мысль о том, что к нему подошёл человек его уровня самолюбия, льстила ему, и победив хотя бы в воображаемом «словесном поединке» этот «шут» был бы доволен и, задрав перед другими нос, ходил бы так весь день. Странные, такие странные люди. — Карта императора и звёзд, — с загадочной ноткой потянул парень, пальцам тыкая то в первую, то во вторую карту, — император звёзд? Что предсказывает ваше видение, если выбрать эту комбинацию? Власть? Внезапное богатство? Перемены? — А тебя это так заинтересовало? — Лини одной рукой собрал лежавшие карты и спрятал их под шляпу, демонстрируя пустоту, когда перевернул её. — Voilou! Это означает огромное тщеславие выбравшего и пустоту, которую он получит за это, также общественное порицание со всех сторон и падение на самое дно. — легким движением руки в пальцах появилась карта дьявола, которую он с ухмылкой протянул на другой край стола. — Неужели ты от чего-то зависим, дьявол? Демонстративно зевнув, парень из-под полуприкрытых ресниц осмотрел появившуюся из «ниоткуда» карту и зажал её меж пальцев, показывая свой фокус и оборачивая карту рубашкой, где, к удивлению Лини, была перевернутая карта императора, символизирующая о безудержном желании власти. — Я тоже в какой-то степени фокусник. Удивительно, правда, господин Лини? — Оу, — потянул с любопытством тот, — тогда мне стоит звать тебя своим подмастерьем? — Уничижительно по отношению ко мне. — Парень покачал головой и встал со своего места, сверху вниз смотря на гордо державшегося «шута». — И своевольно. Что до жути странно в этом обществе и что больше всего было непонятно ему — отказ китайцев — вы понимаете, самих китайцев — от всяких обращений, которые были традицией на протяжении многих веков и плотно укоренились в сознании. Они просто в мгновение рассыпались в прах и обратились в пепел, развеваемый песчаными бурями, будто все эти традиционные прихвостни перешли к влиятельным западным идеалам (и нет, это не «мистер» и «миссис») с более уважительными «госпожа» и «господин» фамилия; ведь просто так уважение к старшим, что течет в крови, не смыть и не вывести, а чтобы подчеркнуть свою педантичность могут прибавить «уважаемый» или «уважаемая». Напротив, старшие, чтобы показать некое превосходство и мудрость, могут даже подозвать на «ты», если, конечно, вы знакомы, или обратиться по фамилии и имени. Странности и только. Возможно, все это было обусловлено резким прогрессированием и распространением западных идеалов еще в две тысячи пятидесятых годах, которые даже внедрились в культуру Поднебесной и перевернули видение молодежи на традиции? Так или иначе, Марсианская Земля не Земля, как и жалкие остатки Поднебесной всего лишь жалкие остатки, теперь никак не связанные с великой землёй в миллионах километров от неё. Как и запертые здесь люди всего лишь ничтожная горстка подопытных крыс, которые продолжают влачить свою жизнь, словно им ничего не угрожает; ведь никто, совсем никто не знает, насколько остры у кошки когти. Вдалеке остался озадаченный «шут», и парень скрылся на ветхих ступенях лестницы, наслаждаясь захудалым поскрипыванием и поднимаясь на третий жилой этаж, который скорее считался четвертым; обветшалые балконы, где сушилась одежда, относились к каждой комнатушке, и то тут, то там валялось всякое влажное тряпье, которое уже пропахло какой-то плесенью, хорошо, что не поросло. Единственным украшением среди всей этой дряни были красные расписанные золотом фонари, которые медленно качались и с звенели, сопровождая медленно идущего парня. Выточенные из камня цветные номерки рябили в глазах, и он искал среди них нужных — его небогатая семья проживала в комнате под номером триста семнадцать. И уже за пару метров до двери можно было почувствовать удушающий запах травяных лекарств, оставленных соседями, и ещё какую-то странную вонь, непривычную, будто рядом умер какой-то звёрек. Вот только на этой мёртвой земле никогда не разводили живности, и люди давно превратились в обтянутые кожей скелеты, особенно, когда выдавались засушливые сезоны и даже теплицы не могли прокормить голодающих. Сейчас какой-то волнительный удар проскочил в сердце, и он зажал нос рукой от разъедающего легкие запаха. И исходил он прямо от его комнаты, будто там давно лежал сгнивший труп, который выедали изнутри склизкие личинки — хотя, люди же давно перестали верить в самопроизвольное зарождение жизни? — конечно, предположение, что прикованная к койке женщина давно умерла, можно было оправдать её давней изнурительной болезнью. Но вот только его сердце всё равно было неспокойно, и будто изнутри его пожирало незнакомое чувство страха. Он резко толкнул ветхую дверь, которая от силы удара чуть не вырвалась с петель, и твердо ступил в комнату, в которой царил полумрак и застоявшийся приторно-сладкий запах, но тут же будто неведомая сила прижала его к земле – подкосились колени и он упал на пол, продолжая стоять в унизительной для него позе и разглядывая в темноте кого-то, но замечая только пляшущие на стенах тени, исходившие от единственного огонька посереди комнаты. От огонька, который освещал окровавленные и выпотрошенные трупы, подвешенные к потолочной балке за тонкую кишку; шеи у тел были растянуты, а конечности опутаны внутренностями, которые выглядели как жалкие украшения. Измазанные в слезах их лица выглядели жутко, а застывшие от ужаса глаза резали его пронзительным взглядом. Казалось, будто до сих пор в воздухе летали их немощные всхлипы и громкие вопли боли; будто даже сейчас когтями или ножом разрезали их плоть с неприятным звуком рвущейся ткани и без анестезии отрывали им органы, заставляли давиться и захлебываться кровью, которая капала с их тел, и даже внизу образовалась порядочная лужа, которая наверняка затопила через щели соседей снизу. Вот только было ещё, что освещал этот слабый огонёк — кровавую надпись на стене, которая гласила «Ван Юй» — настоящее имя, которое дали ему родители, и абсолютно никто, кроме них, не знал его, даже сын главы Цзин, который вел учёт для взимания налогов поголовно, мог лишь догадываться о нём, зная одну лишь фамилию Ван, доставшуюся от родителей. «Тогда кто, кто же мог это сделать? — судорожно думал он, прикусывая нижнюю губу и хмурясь. — Для чего облачать настоящее имя и убивать? С какой целью?» — Ван… Юй… — дрожащий голос послышался за спиной, и он узнал в нём прибежавшего снизу на противную вонь соседа. — Убийца! — Он попятился назад, пока спиной не уперся в ветхие перила, которые, казалось, под его весом треснут, и не согнулся под резким и острым взглядом парня. — Дьявол! Отребье, созданное Богами! На шум сбежались из соседних комнат, жители которых временно попрятались от нападения Мороков, — не считается ли это идеальным временем для подставного убийства? — но тогда почему они раньше не учуяли запах крови или не услышали диких воплей? Не для того, чтобы скопом указать на него пальцем и хором крикнуть «убийца!», утопиться в ложных иллюзиях и кинуться на него, неспособного подняться с колен, будто он и правда раскаивается за совершенное им деяние, с пинками и побоями, словно это их касается, словно они имеют право вмешиваться в эту ситуацию. — Ха! — саркастически усмехнулся парень, и даже не сопротивлялся, когда к нему потянулись запыленные и грязные «лапы», когда скрутили ему за спиной руки. — Кучка идиотов, ха-ха! Резкая боль пронзила его висок, и глухо зазвенело в ушах, даже перед глазами потемнело, и начали расплываться прикованные к потолку трупы; только тени плясали перед ним, словно следуя сценарию какой-то постановки, и среди них, как на мгновенье показалось ему, проскочил похожий на его очертания силуэт, и тут же растворился в толпе подошедших. «Бред» — мимолетно пронеслось в голове, и он тут же потерял сознание.

***

Сырые от скопившейся влажности стены до боли раздирали слизистые, и чесался из-за этого нос; он сидел в пустой комнате похожей на карцер с проржавевшими железными прутьями и каменными стенами, которая, скорее, считалась подвалом, нежели настоящей клеткой для него — и эти прутья, разве они удержут его? — и только единственное маленькое окошко возле мерзлого земляного потолка дарило толику света, которая падала прямо на измученное несколькими днями голодовки лицо. Да, с «преступниками» обращались своевольно — и считали ли их вообще за людей? — кормили старыми ютяо два раза в день строго по времени, по просьбе могли налить стакан воды, но не больше трёх раз в день, если говорить иначе, то около литра в день. Единственным занятием, как считали «праведники», в этом карцере должно быть очищение и исповедование грехов, и день и ночь согрешивший должен думать только о том, насколько тяжкое преступление совершил — всё это кажется банальной пыткой и ничем иным, попыткой оттянуть главное вынесенное ими решение — казнь. Он знал правила и знал традиции: семья — главное для любого жителя Поднебесной, и даже года не смогли стереть эту особенность, хотя, кажется, в других странах ей придавали такую же значимость? Так или иначе, но мысли о совершенном преступлении не шли и не могли залезть в его голову. Он думал о всякой всячине: от погоды за решетками маленького окна до таких масштабных событий, как нападение Мороков; от крошечных капель дождя на и так вечно мокрой земле до завывающих пылевых бурь. День сменяла ночь, и только единственное окно было ему неким «другом», где были видны кое-как проступающие сквозь розоватые перистые облака яркие звёзды. Отодранная кем-то ржавчина противно въедалась в кожу, когда он попытался взяться за хлипкие решетки и с силой тряхнуть их, и даже когда на шум прибежал перепуганный охранник, если его вообще так можно назвать, он не отпустил руки и с надменной ухмылкой смотрел на него снизу вверх. — Не пытайся усугубить наказание, отброс. — Рослый мужчина, которого поставили по воле случая его охранять, не поскупился ударить его по пальцем и, плюнув ему под ноги, добавить: — Этими мерзкими лапами ты совершил безжалостное преступление, надеюсь, глава клана примет справедливое решение лишить тебя их. В лучшем случае лишить головы. — Как бы вам её не отрубили. — Глаза его горели презрением и каким-то безумием, а покрасневшие костяшки сжались на прутьях ещё сильнее. — А, быть может, лучше ваш длинный язык? — Паршивец! Не зря твоё имя такое дрянное, Ван Юй! — Парень определенно понимал, что над ним сейчас просто насмехаются, и даже имя исковеркали как угодно душе, но всё равно удостоил скорчившего из себя невесть что «крутое» равнодушным взглядом и ещё больше растянул губы в усмешке, тем самым разозлив «длинноязыкатого»: — Отребье! Голову тебе отрубить мало! Да чтоб ты сгнил в этой тюрьме! — После меня здесь окажитесь вы. — Быть может, это правда были не пустые угрозы, но охранник только залился желчным смехом и плюнул вновь, только теперь на лицо. Бессмысленный диалог их прервал скрип ржавых петель, и в каменный неосвещенный коридор брезгливо спустился глава Цзин в дорогих красных одеждах вместе со своим сыном, который отстраненно смотрел по сторонам. И только тогда, когда поравнялся с заключенным, юнец спокойно и задумчиво перевёл взгляд на него и, как показалось Куникудзуси, подмигнул, показывая хитрые ямочки на щеках. Этого прохвоста, который был на год страше, официально звали Цзин Ян — старший и единственный сын главы и его жены — по слухам, она была русской национальности и имела незаурядную внешность; и просто именовали Чайльдом близкие и фальшивые друзья, которые водились с ним только из-за влияния. В любом случае гены сыграли с ним на редкость интересную шутку: вы когда-нибудь видели китайца с непослушными рыжими волосами и голубыми глазами — один на миллион! — Цзин Ян, — раздраженно бросил старик Цзин и зажал руки за спиной, оглядывая томящегося в неволе парня. — Только полюбуйся отступником веры и традиций! Уважаемая госпожа Коломбина мне сообщила количество прерванных вами служб, непростительно! Ван Юй! — Его громкий голос эхом разлетелся по коридору, и даже затрясся от страха охранник. — Судить тебя буду я и трибунал, и прямо сейчас, уверен, готовься сдохнуть, тварюга! Да простит мне Арис грубость… — Конечно-конечно. — Куникудзуси равнодушно помахал рукой и как-то по странному оскалился. — Уверен, трибунал будет трепетать. Вена запульсировала на виске у старика, и тот нахмурился, заскрипел от сдерживаемой злости зубами и, острым взглядом пронзая «грешника», взмахнул своим дорогим «тряпьём». И вышел, оставляя бледного охранника, забытого и дорогого его сердцу сына, приказывая в ту же секунду вывести на общее обозрение это гнилое отребье и связать по рукам и ногам, чтобы тот мог только лбом упираться в землю и молить о прощении. Тишина окутала троих оставшихся. Чайльд живо водил глазами по парню, будто что-то оценивая и прикидывая в голове, строя шахматную доску, где он смог бы стать отличной пешкой — или не так? — Куникудзуси бросал на него бесстрашный и бездушный взгляд, и даже дрожь не разгуливала по его спине, в отличие от сгорбившегося и трясущегося охранника, который, словно бледная смерть, прятался в тени и не смел издать и писка. Возможно, из-за царящей напряженной и властной атмосферы или из-за мнимого влияния Чайльда с его гордой осанкой и царским взглядом. — Младший господин Цзин… — судорогой свело горло мужчины, и охрип голос. — Да, следуй приказу, — равнодушно ответил тот, даже не дослушивая до конца, и развернулся, чтобы уйти вслед за отцом, шёпотом бросив напоследок с беззаботной и наигранной улыбкой стоящему за решетками парню: — Развлеки всех там, малыш Куникудзуси.

***

На жалкое представление сбежались чуть ли не все жители соседних тулоу, жадно впиваясь взглядом в стоящего на коленях грешника; да и само представление проходило в другом жилище под номером пять, где была удобная для этого планировка: в середине пустовало, и не было храма и маленьких сараев с продовольствием. И как только слух пополз о великом суде, так сразу вход заполнился желающими стать «судьями» чужих жизней: они толкались и спешили, толпились у лестницы, чтобы занять лучшее место с хорошим обозрением на ситуацию, по двое или трое вставали на ветхие балкончики и хватались за бамбуковые перила, слушая переливчатое и мелодичное звучание колокольчиков на бумажных фонарях. Даже на первом этаже вокруг столпилось множество любопытных жителей, некоторые из которых даже лускали тыквенные семечки. Будто они собрались поглазеть на какое-то шоу или цирковое представление, которое иногда устраивал господин Лини, который тоже стоял средь них и с дразнящей улыбкой рассказывал другим истории о судимом прохвосте. Краем уха Куникудзуси слышал каждого, видел стоящего на втором этаже прямо напротив Чайльда, который, ожидая начала суда, игрался с непослушным локоном волос и пустыми голубыми глазами следил за действиями отца, который успокаивал внизу публику и готовил все необходимое — хотя, что могло быть на этой обшарпанной земле? — Призываю всех к тишине! — Переполненные людьми этажи стихли в мгновенье ока, и только ветер тихо завывал. — Что, по-вашему, считается тяжелейшим грехом? Гордыня, коей мы все обладаем; жадность, когда перед умирающим вы спрячете последний глоток воды? Убийство — вот главный грех, который вы можете взрастить в своей душе! И этот человек совершил его, тяжелый грех, против своих родителей! О, великая Арис, почему среди нас есть такие? — жалобно потянул он, — почему наша земля носит таких людей? Молчание прошлось по рядам, когда Цзин Цзусянь закончил свою речь и протянул руку в сторону согнувшегося и приклонившегося парня, ожидая, быть может, какой-то поддержки? А в людях кипело беспокойство, и шёпот прошелся по рядам — когда успели совершить убийство? Как этот ребенок смог пойти на такое? Нет ли здесь ошибки? — но, конечно, в голос никто не смел озвучивать это, потому что все боялись идти поперек мнения главного. Куникудзуси был уверен, они ждали, озирались на других в ожидании того, что какой-нибудь смельчак подаст голос, согласится с главой Цзин или, что маловероятно, осудит его «правильное» мнение; затекли руки и ноги, и посинела кожа от верёвки — неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем бойкий голос прошелся по взволнованным этажам. — Я поддерживаю мнение отца. — Все люди разом обернулись на рыжего парня, который облокотился на ладонь и с удовольствием смотрел на представление. — Он — грешник, он — виновник. Так пусть трибунал судит! В людях глубоко сидит коллективизм: они постоянно равняются на других, стараются не выделятся и быть похожими друг на друга; «не портить лицо» и «играть на публику» — так учат поступать ещё с младенчества. «Во всем соглашайся со старшими» и «ты ведь понимаешь, что выскочек не уважают?» — говорят всегда родители; «будь лишь пустым лицом без мыслей» — мы иногда похожи на кукол или роботов, которые идут по проторенной дороге, потому что им так сказали, им указали путь те, кто умнее годами, поэтому они идут. Без эмоций; без надежды. Его никто не помилует, и он хорошо это понимал: одно слово «мудрецов», и тонкая нить его жизни оборвется; один голос из толпы, и его поддержат все — так устроена это боязливая стая, зовущая себя обществом; дворовые собаки, которые могут лаять только на тех, кто слабее. — Отрубите ему голову! — Но люди хранили в памяти недавние события ужасных убийств в голове и не хотели вновь видеть заляпанное кровью поле, поэтому на смельчака со всех сторон зашикали. — Да чем вы отличаетесь от него, господин, раз предлагаете такое? — И некоторый гам из голосов поддержал эти слова. — Руки! Лишите рук, которыми он убил! — закричал кто-то с верхних этажей, жалостливо и прерывисто. — Или вообще… помилуйте! — Он. Жестоко. Убил. Родителей, — чётко и ровно произнёс Чайльд с хитрыми ямочками на щеках, — как напоминание. — Да, лишите рук! Это лучшее наказание! — поддержали люди, схватившись за приемлемую в их понимании идею, — и изгнание! Убийства в Ючисинь неприемлемы! Нет, только руки! Руки! Отрубите ему руки! Сверкнуло возле него лезвие заточенного топора, когда освободили ноги, чтобы он мог подняться и оглядеть своих судей, рассмотреть каждого в лицо и чтобы мог вновь упасть на колени под тяжестью чей-то ладони. — Есть последнее желание? Или мне исполнять приговор? — Цзин Цзусянь стоял напротив него, а возле его ног в землю лезвием был воткнут топор. — Имеется, имеется. Не торопитесь, дядя, — нагло заметил Куникудзуси и, увидев вздутые вены на руке, улыбнулся ещё шире и поднялся с колен — рука больше не держала его. — Пожалуйста, я бы не хотел, чтобы пострадали мои перчатки — знаете, семейная реликвия — не могли бы снять их? — Наглый щенок, — тихо заскрипел зубами старик, и вздулась его грудь от переполняемого гнева, подошел к нему вплотную, развязывая фиолетовую ленту на запястье; спала темная ткань сначала с одной, затем со второй ладони, и протянутые руки опустились. — Спасибо, да, — его голос оставался таким же, а взгляд каким-то довольным, и следил он глазами за всеми движениями главы Цзин. — Ах, послушайте, не могли бы вы лишиться рук вместо меня? — Да что за чушь ты мелешь? — Он опасливо подошёл поближе к топору, но не успел схватить даже рукоятку, как его рука плотно оказалась сжата и уже покрывалась какой-то непонятной и смертельно жгучей чернотой. — А-а-а! — Взгляд скользнул по приблизившему в мгновенье ока насмешливому лицу, потом на онемевшую руку, которую тот сжимал. Кожа словно начала гореть и обугливаться, чернеть; крепкие веревки опали на землю, и теперь его руки, что до этого были опутаны раз так десять, свободны. Хотелось размять посиневшие сдавленные конечности, но времени для этого не хватало — тихо охала толпа, голосила от криков, издаваемых главой Цзин, и тянула свои шеи вперёд, желая улицезреть скрытые от чужих глаз события. Но ещё больше загалдела толпа, когда хриплый крик пронзил место суда, и хлынувшая изо рта бордовая жидкость окропила пустынную и истоптанную землю; крепкая ладонь словно пыталась сломать шею, и синела кожа от застоявшейся крови. — Отпусти, тварь…! — хрипел старик, и крепко сжимал не пострадавшей рукой его руку; но Куникудзуси словно находился в экстазе и потерялся в собственных эмоциях, словно вся эта дразнящая ситуация была его высшим пределом мечтаний, а глаза, — глаза горели убийственным пламенем, и до дрожи страшна была его ухмылка. — Кха! Чёртов убийца! Куникудзуси до сих пор с удовольствием смотрел на его жалкие страдания и находил в этом какую-то незабываемую радость, удовольствие — как будто глаза его покрыла туманная дымка, и он не видел ничего перед собой; и стихли крики людей, когда увидели почерневшую, словно обожженную шею, которую парень просто раздавил на глазах у тысячи человек — на лицо брызнули противные капли крови, и голова с застывшей безобразной гримасой покатилась по земле, оставляя бордовую дорожку. Тишина. Никто даже не смел пошелохнуться или издать писк, поверить своим глазам, поэтому решение было одно — тупо глазеть на безжизненное и оскверненное «тьмой» тело, переводить косые взгляды на стоящее рядом «существо», некоторые женщины даже пронзительно завизжали и закрыли глаза, не выдержала их голова, и попадали многие в обморок, — убить главу клана? да кто бы посмел! И только один человек среди все этой возни был спокоен: Чайльд незаметно показал свои хитрые ямочки и голубыми глазами следил за каждым поднятием грудной клетки, медленно хлопал в ладоши под непонятливые взгляды простых людей — мало ли, что творится у знати в голове — и незаметно заинтригованно манил его пальцем, словно какую-то псину. Да, это определенно его шоу, его личное представление — он ждал зрительских оваций и их беспокойных возгласов от смотрящих. Но он также наслаждался мертвой тишиной, что его окружала, и даже любовался трупом собственного отца, словно какой-то диковинкой, и ожидала долгожданного конца. Но как бы сказал затерявшийся в толпе бледный Лини: «La présentation ne fait que commencer!»