Апофеоз небес

В одночасье все изменилось до неузнаваемости, и с грохотом опавшие разрозненные стены астрала подняли густую пыль, которая постепенно осела уже на мертвых песках одной из безыменных марсианских равнин. С трудом продирая глаза и щурясь от непривычного ржавого цвета, Адам вдруг ощутил себя беспомощным существом без всякой силы, точно новорожденный младенец, в котором лишь циркулировал поток греховной крови. Она проникала во все сосуды и капилляры, оплетала паутиной все его тело и от легкого вздоха раздирала легкие — он знал, это лишь предупреждение, настоящая пытка была куда более зловещей. Преодолевая боль, он попытался подняться с колен, распушить сжатые и покрытые грязью крылья, но только почувствовал легкую дрожь: на черных перьях незаметно расползались до боли знакомые руны, и пусть они не считались плотью, но использовать всю их силу он не мог. Щиколотки и запястья были не в лучшем состоянии, и дымящиеся письмена начали расползаться и там, до крови разъедая натянутую на кости плоть. Солнце полностью не село, и малая часть светлого диска ещё проглядывала на линии горизонта, а изувеченное звездами небо уже окрасилось в едко-фиолетовые тона. Вокруг ни тени гор, ни силуэта человеческого пребывания, будто эта реальность была ещё одним созданным пространством Богини, её заповедником для содержания непослушных зверьков. От подобной мысли Адам поморщился и с трудом ресницами прикрыл глаза, вдыхая аромат пропитанных железом земель — или это был запах крови, что противно въелся в его легкие? Так или иначе оставаться здесь было бесполезно, и на ватных ногах парень поднялся, пытаясь удержать равновесие и распуская крылья. Причудливой тенью они опали на землю вместе с чернильными перьями, которые слабо удерживались на обвитой кожей костях. — Иди вперед… — В ушах пронзительно зазвенело, но он все ещё мог отчетливо слышать только эти слова. — Не оборачивайся назад. Стал ли он марионеткой или был ею всегда — сейчас его опустошенный разум мог внимать только этим словам и с поразительной послушностью исполнять данные приказы. Слабые ноги от сделанного шага слегка покосились, и чуть накренившийся корпус чуть ли не потерял равновесие, если бы его вовремя не поддержали белоснежные руки, увенчанные серебристым браслетом. Парень лишь смутно мог предположить, кому они принадлежали — его затуманенный разум, точно опоенный наркотиком, не мог противиться чужой воле, не смел он поворачивать голову даже при всем желании. — Адам…! — Этот слабый голос заглушился шепотом в его голове: — Не оборачивайся назад. Его ноги безвольно продолжали следовать приказу, и с каждым шагом циркулирующая кровь все больше и больше оплетала его тело безграничной паутиной, опоясывала все органы и сдерживала ожившее сердце. Он чувствовал, как очнувшееся ото сна оно стучало в его груди с новой силой, и только одно подозрение, которое подтвердилось в тех видениях, не давало ему покоя — сердце никогда вовсе и не принадлежало ему. Как и все его тело — это всего лишь сформированная её руками фигурка из песка и глины, которая под воздействием немыслимых сил ожила. — Можешь остановиться. — В его глазах резко потемнело, точно прилитая в его тело недавняя кровь вновь обратилась ядом и грехом. — Только слишком не радуйся. Сдерживая внутри яростные слова и болезненные хрипы, Адам плотно сжал побелевшие губы в тонкую линию и всеми силами ударил себя в грудь, сплевывая на покрытую последними солнечными отголосками землю сгусток застрявшей крови. Пусть больших успехов это не принесло, но на секунду ослабленный контроль уже был для него свободой, и незамедлительный поворот головы последовал за этой мимолетной удачей. Однако осознание не заставило себя долго ждать: контроль над ним был утрачен лишь потому, что в этом больше не было необходимости. Потому что происходившее в этот момент «торжество» было похоже на конец света, когда последняя яркая вспышка озаряет небесное пространство и в миг пожирает все сущее. Его широко распахнутые глаза неотрывно смотрели на раскинувшееся поле голубых лилий, что утопали в кровавом смраде, на окутанные им босые ноги девушки, со страхом взирающей в небо. Было слишком поздно, и до смерти наполненные кровью песочные часы отсчитывали последние мгновения, по капли стекая в ограненное пространство. Свечение небес пробирало до мурашек, веяло какой-то фантомной силой от затмевающих звезд разрывов, которые расползались с немыслимой скоростью, заполняя пространство. Вскоре молниями пронзенное и окутанное небесное тело приобрело форму узкого глаза, ресницы которого все ещё плотно прилегали к нижнему веку, храня молчаливую таинственность. Пока резко не распахнулось, обнажая несравнимую красоту изувеченного космического пространства, которое вмещало в себя Вселенные и людские грёзы. — Шэньянь… — В полубредовом состоянии пробормотал Адам, потому что происходящее и правда было похоже на вымысел, отступая на шаг назад. — Это ведь… Но не успел он произнести и слова, как подавляющая аура заставила его тело точно превратиться в каменное изваяние, замереть; с трудом он перевел взгляд на упавшую на колени Лилит, которая от страха побледнела и судорожно задыхалась, смиренно прикрывая глаза. Он чувствовал, как мурашки расползаются по всему телу, и сердце точно пытается выдернуться из груди через костяные преграды, разорвать на ошметки плоть. Ощущал каждой клеточкой пробудившуюся сущность, живущую в нем, когда первый хрусталь невидимых ступень разбился на осколки подострым каблуком. Фиолетовые пряди вились на ветру, и тянущийся полупрозрачный шлейф точно вмешал в себя все души погибших от её руки существ. Грациозно были расправлены её плечи, и властен взгляд, когда обводил склонившуюся от страха и неверия Лилит, что низко опустила свои крылья и прижала их к спине, пытаясь сохранить последние остатки разбитого достоинства. Наверное так же, как и он, она ощущала себя крохотной букашкой, что могла быть раздавлена легким касанием чужой руки, прижата к песчаным дюнам и похоронена в них навсегда. По всему телу от одной только мысли прошел холодок, и девушка ещё больше сжалась в невзрачный комок, пока хрусталь при каждом шаге продолжал разбиваться, а несущая смерть Богиня спускаться. Невидимые ступени точно вели в никуда, однако конечной целью её была не склонившаяся в благовейном страхе Лилит, а пытающийся освободиться от её подавляющей силы Адам. — Царство эвтюмии превосходит реальные картины, однако не просторы, — она бесхитростно растянула губы в холодной ухмылке и взглядом-лезвием полоснула по серафиму. — Все еще не веришь? — Не понимаю о чем ты говоришь, — еле шевелил губами парень, все ещё противясь её воле, однако силы постепенно покидали тело, а кровь потоком бурлила по сосудам, размывая границы его настоящей личности и вытачивая из него послушную марионетку. — Я о том, что могу выдрать все твои перья до единого, — на секунду её лицо точно превратилось в готическую маску в музее, похолодело и помрачнело, — если посмеешь ослушаться. — Ты сделала из меня жалкую марионетку и теперь говоришь о том, что я буду противиться? — усмехнулся Адам, однако в глубине сильнее напрягся, потому что ощущал, что сказанные ложью слова отдавались болью в глотке. — Я в любом случае узнаю. — С несколько секунд она помолчала и добавила: — Я всегда все знала. Адам судорожно сглотнул, и не успел он осмыслить сказанные слова, как вновь тупая боль разошлась по всем его мышцам, и оплетенные рунами запястья ещё больше оголились до прожженной плоти — его пытка не похожа на пытки простых смертных, способность к регенерации со временем восстановит даже раздробленные кости, обуглившиеся ткани, однако никогда не заменит сердце. Поэтому пока руны облегают лишь кожу, он будет вечно терпеть дискомфорт и в трезвом уме наблюдать, как разрушается его тело. День за днём и день за днём. — Кажется, весь твой третий круг сансары был посвящен «отмщению»? — Взгляд ледяных глаз продолжал наблюдать за склонившейся Лилит. — Теперь, когда ты знаешь всю подоплёку, доверяешь ей больше? — Наши пути разошлись. — Он точно исторг эту мрачную фразу в угоду Богини и упрямо сглотнул из-за разошедшейся по горлу сухости. — Сейчас она чувствует себя обманутой всеми, и я не в силах ей помочь. — Потому что я того не позволяю, или потому что сам не хочешь? — поинтересовалась Райден, однако получила в ответ лишь молчание, на что холодно улыбнулась и приказала: — В таком случае, лучшим исходом для неё не будет смерть? От подобных резкостей Адам на секунду опешил, хотя знал, это и правда единственный выход. Иначе загнанная в угол девушка снова сбежит, снова потеряется где-то в глубинках и застрянет в кошмарах прошлого. И когда все перевернулось так вверх дном? Серафим покорно прижал крылья и в сознании пытался смириться с происходящим, однако девушка перед ним все еще жалостно взывала к себе, молила в мыслях о помиловании. «Бессмысленно… — он медленно закрыл глаза, — тебя больше никто не услышит.» Постепенно сознание его туманилось, и раскидистые сети её греха опутывали подавленную личность внутри — ненарочно слеза его упала на иссохшую землю, разбилась невидимым хрусталем и впиталась, внутри пуская корни. «Прости, Лилит… Я не смог защитить тебя ни в одной из жизней» — Грудь стеснило это странное чувство раскаяния, и Адам с намокшими ресницами посмотрел на Богиню, вслух произнося: — Я убью её. «Ей не следует больше страдать. Это только жалость.» — И правда, когда впереди выстланы лишь ковры смерти, все мимолетные чувства всплывают в виде безудержного потока и хлестают, как бушующий в бурю океан. Он испытывал к ней только холод и ненависть, однако смотря сейчас на её состояние, почему-то по коже пробирали мурашки прошлого, все больше и больше заставляя видеть в ней крохотное беззащитное существо. — Я убью её, — холодно повторил он, подавляя странные чувства внутри. — Я сделаю это. Богиня легонько взмахнула кончиками пальцев, и тяжесть, оплетающая всё его тело, на мгновенье спала, и отток крови устремился в голову, ещё больше путая рассудок. — Тебе не стоит спешить, она больше не убежит от тебя, — бросила она напоследок и с холодной заботой подтолкнула серафима за взъерошенные крылья, помогая устоять на неокрепших ногах. Адам не противился и не отталкивал её, будто работающие в его голове механизмы растеряли все нужные детали сознания — в ином случае он попытался бы выпутаться из хищных сетей. Однако сейчас с легким волнением в груди шел навстречу гибели, устланной ковром из синих лилий, окутанной влажным кровавым туманом. Она таилась в нем, со страхом взирала снизу верх сквозь белоснежную повязку на подошедшего парня и судорожно прижимала руки к груди. — Неужели… она и правда жива? — Это был её первый вопрос, волнующий душу столь «крохотного» существа. — Ты с ней заодно… Адам? Тот лишь отвел глаза, в кулаки сжал ладони и, недолго медля, упал перед ней на колени, наблюдая за взвившимися в небо окровавленными лепестками. Смрад и затхлость тумана окутала его тело, оплела легкие, не давая свободно вздохнуть — в подобной атмосфере красота девушки, несомненно, меркла, и даже свободно ниспадающие волосы были пропитаны мерзкой мозглостью. Кожа побледнела, и бессильно тело клонилось в сотканную из голубых лилий могилу. Адам потянул руку к её взлохмаченным прядям, спадающим на лицо и прилипшим ко лбу, однако девушка в страхе отпрянула, еще больше сжимаясь в жалкий клубок. Парень лишь сухо усмехнулся и нарочито резко схватил за запястье, утягивая её в цветочную могилу. — Совсем недавно ты сама желала коснуться меня… ненаглядная Лилит, — его кровожадный голос, который он всеми усилиями пытался выдавить из себя, заставил девушку противиться и вырываться. Но большая часть её силы безвозвратно была утеряна. — Теперь боишься и бежишь от меня. — Не смей прикасаться ко мне! — она плотно сжала губы, и пару капель отпечатались на её белоснежной повязке. — Убери руки… — Ты знаешь… — в голове Адама звоном отразился бесхитростный голос Богини, — она вовсе не слепая. Это была откровенная ложь. Веришь мне? — … — Адам напряженно молчал. — Убедись сам. Повисла гнетущая тишина. Серафим напряженно сжал крылья и, не желая более тянуть время, освободил руку и пальцами уцепился за слой ткани, срывая с побледневшего лица маску. Две пары чистейших глаз, хранящие в себе красоту молчаливого космоса, слезливо уставились на парня перед собой, и влажные ресницы судорожно задрожали. Покрасневшие уголки глаз выдавали страх и непролитые слезы слабости. В конечном итоге она потеряла всё — себя, близкого по крови существа, силу и поддержку, весь мир точно отверг её существование, посчитал не более, чем ступень, которую могли истоптать сотни ног. Пусть круги сансары начисто стирали её ушедшие годы и запечатывали силу, истощали её тело и душу, она ведь все ещё могла протянуть кому-то руку? Однако сейчас это было лишь унижением, и заключенная в хватке Адама ладонь медленно расслабилась. Из-под ресниц скупая слеза все же окрасила мокрой дорожкой щеку Лилит, и она смиренно натянула безмолвную улыбку. — Ты ведь убьешь меня? — слабо выдавила она, — и правда… а иначе зачем ты здесь? — Она больше не противилась: её очерненное незнанием нутро давно вылилось наружу. «Если бы тогда… я знала, что это ты приставил меч к моему горлу… может, все было бы иначе… — Исправлять ошибки прошлого слишком поздно, и вновь пережить те моменты вновь никто не в состоянии. — Но я гонялась за тобой, неуловимой тенью, в конце концов потеряв всё.» — Ты ещё помнишь, как я не просыпалась три дня… тогда в ущелье? — Лилит шептала еле различимо, — теперь я не проснусь никогда, да…? Скажи… Адам, а умирать… больно? — Песочным существам неведомы понятия «жизнь» и «смерть» — только бесконечная дорога страданий. Ответом ей служило молчание, и отчаяние волной захлестнуло её потрепанную душу. Бесконечное ожидание уже приносило неимоверную боль. — Не больнее, чем весь наш путь, — хрипло выдавил серафим и выдернул из крыльев пару обсидиановых перьев, насыщенных кровавым туманом. Даже без его ведома они готовы были обратиться острым мечом. — Лилит… — в голове его проскочило нить сочувствия, однако он больше ничего не мог произнести, и просто проглотил разъедающую боль в горле. Она всё еще боялась, сжималась от страха, когда обращенный из перьев острый клинок завис в воздухе, прежде чем пронзить её вздымающую грудь — боялась тайн и неизведанного, боялась предательства и своей слабости. Мгновенной смерти не существует, и грёзы о кончившихся мучениях так и остались мечтами. Острие меча резко пронзило насквозь её грудь, и разодранная плоть болезненно кровоточила, точно исторгая из тела инородный предмет. Удар пришелся прямо на сердце, распоротые ткани и рассечённые кровеносные сосуды пытались регенерировать, однако с силой выдернутое лезвие вновь вонзилось на прежнее место, с характерным треском разрывая внутренние перегородки и клапаны, заставляя Лилит всем телом дернуться и закричать. Боль была невыносимой — всё тело онемело, и циркуляция крови нарушилась: потоком устремилась она в её горло, точно ядом разъедая стенки. В глазах прообраз благородного серафима расплывался в тумане греха, и занесенный вновь клинок на некоторое время завис в воздухе. Адам болезненно побледнел, когда увидел распоротую грудь перед ним, в какое кровавое месиво она превратилась вперемешку со сломанными ребрами, кости которых впивались в не задетые участки легких — Прости меня Лилит, это был мой выбор… Я и правда монстр, — с хрипотцой шептал он, переводил взгляд на её затуманенные болью зрачки, — в твоих глазах я всегда был им. Зеркала в твоем замке тогда отображали мою настоящую натуру… — Глупо извиняться… когда сознательно причинил боль. — Она больше не смотрела на него, ресницами прикрыла глаза и пальцами прикоснулась к груди, где зияла дыра. Перепачканные в горячей крови ладони зажали рану на груди, точно прикрывая её от последующего удара. Лилит мучительно сглотнула и судорожно прошептала: — Позволь мне сделать это самой… Я не хочу умирать от рук того, кто когда-то преподнёс к моим ногам мир… — Я этого не делал, — нахмурился Адам и судорожно перебирал в памяти разрозненные осколки воспоминаний. — Ни в одной из жизней. — Просто ни в одной из жизней ты не понимал чужие сердца… — отхаркнула кровь Лилит и пальцами погрузилась в грудь, раздирая плоть и задыхаясь от невыносимой боли. — Поэтому я преподнесу его тебе… Дрожащие кончики её пальцев один за другим огибали разодранное сердце, все ещё стимулированное переплетениями сосудов, слабеющее секунда за секундой. Цеплялись за последние удары чужеродного органа, который тысячелетия назад прижился в её груди и стал единым целым. Сейчас оно в последний раз сопровождало её, и сосуд за сосудом Лилит рвала в груди до скупых слез боли на глазах. В конечном итоге она не проживет ни секунды больше, когда её грудь окажется пустой… — Лилит… — В горле противно запершило, и Адам, замерев, неотрывно сквозил взглядом её дрожащие кончики пальцев. — Зачем? — Разве должна быть причина? — слабо шептала она, и сердце уже держалось на тоненьких нитях тканей. — Я была рождена страдать… и что мне мешает умереть в мучениях? Я потеряла все, что могла. И даже свою жизнь… В конечном итоге, сердце покинуло её распотрошённую грудь, и ладонь мгновенно расслабилась, выпуская разодранный лезвием орган в увядшие синие лилии. Туман крови медленно заволок её бездыханное тело и мягким покрывалом укрыл, окутал. Прикрытые глаза больше никогда не взглянут на него: в них не отобразиться ни страх, ни ненависть — навсегда они погрузились в безмолвную пустоту. — Лилит… — с тихим лязгом обсидиановый меч утонул в иссохших лепестках, и в груди Адам почувствовал волнительное лишение. Болело его сердце. — Убить созданных мною творений… — Голос приобретал очертания и теперь исходил непосредственно от Богини, что ступила на территорию кровавого тумана. — И, в конце концов, посягнуть на жизнь Бога… Дорогу твоих деяний ни за что не смыть с песков. — Разве когда-то я умолял смывать её? — гнусаво рассмеялся Адам, кончиками пальцев сжимая остывшее сердце павшего серафима. — Это мои грехи. — Убийство двух серафимов тебя ни капли не гложет? — Ева никогда не была серафимом. — Погружаясь в смутные воспоминания, серафим приструнил пульсирующую и тупую боль в груди. — Только твоей марионеткой, околдованной цуймянем… Или ты забыла? — безжизненные зрачки с холодом взглянули на Богиню. — Ты создала её на замену использованной игрушке, когда Лилит покинула это место… Только теперь новое творение было полностью подвластно тебе, ведь с самого начала ты пустила путы в её сердце. Она никогда не смогла бы заменить её. Она никогда не была серафимом. Она никогда не была живой. — Однако даже тогда тебе не следовало убивать её. Так стремился уподобиться монстру внутри себя? — давила на него Райден, точно стараясь прикоснуться к сокрытой внутри него тьме и полностью обнажить. — Прошлое оставь в прошлом. — спокойно ответил ей серафим и встал с колен, подставляя лицо морозному ветру. Его опустошённая душа судорожно сжалась в комок внутри, словно младенец, укрываясь от злосчастных несправедливостей мира. — Она мертва… все как ты и хотела. Хотя сомневаюсь насчет последнего… — его ресницы судорожно дрогнули, — ты хотела «воспитать» меня, не так ли? Метод был неважен, в твоих грезах я представлялся сломанной куклой, которая потеряла себя и покорно следовала за тобой, волочась на нитях по земле. — И когда ты стал таким осведомленным? — С её холодной усмешкой во льды погрузилось чёрствое сердце Адама. Ему противела эта промозглая жизнь. — Когда стал твоей марионеткой… — без утайки сообщил тот. — Когда радушно ты заключила со мной контракт. Ты хотела до конца подчинить меня, — равнодушно наседал он, — и я пошел на этот шаг. Чтобы быть твоей «послушной» марионеткой, в конце концов, познавая спрятанную суть. — Тем не менее закулисье всё еще остается загадкой. — Её попытки привязать к себе серафима похороненными в песках знаниями обернулись провалом. — Уже плевать. — На лицо он натянул нахальную улыбку. — Ты не добьешься своего… сколько бы не приложила усилий. — Даже силой? «Она всё еще не усмирила своё превосходство? — Внутри пустота все больше поглощала его душу, и он уже чувствовал, как в груди расплываются остатки его сгнившего сердца. — От этого даже спокойнее» — Даже силой. Болью. Пытками. — Непреклонный тон Адама на секунду ввел Богиню в ступор. — Даже если я сломанная кукла и марионетка, я не подчинюсь. И ты не сможешь убить меня, ведь ты зависишь от меня. — Совсем недавно ты доказывал мне свою преданность, теперь же обернулся против. — Повисло долгое безмолвие, и она презрительно отвернулась от бесконтрольной марионетки, точно лишаясь опоры своей власти. — Так или иначе, моя кровь смешалась с твоей… Обратного пути нет. — Нет, — спокойно усмехнулся Адам, — обратного нет. Но есть иной… Хранились осколками в памяти запылённые картины прошлого, чувствовался кровавый смрад закрытого зала и ещё блестело острие для «цюсинь». Перед глазами стояла та пропащая ночь, когда впервые за долгое время его крылья пробились сквозь натянутую личину, когда в одно мгновение исчезли с лица земли несколько жизней. И если среди этих жизней потеряется ещё одна — разве это будет играть хоть какую-то роль? Может там, под куполом, ютятся погибшие души и стремятся в родные места — далекие просторы космоса. Хотя он — истинный дьявол и монстр, разве он сможет укрыться средь космических просторов? Его участь — гниение средь рыхлых и рыжих песков Марса, из которых по кусочкам было слеплено его тело; теперь пора вернуться. Он с внутренней тревогой взглянул на рассыпавшееся тело Лилит, на увядшие головки синих лилий, на просторы, которые впитали в себя кровь и теперь хоронят «плоть» песочного существа. Перо уже трепещет в его руках и впитывает себя греховную кровь, и кинжал приобретает какие-то очертания, вырисовывается обсидиановое лезвие в его ладони. Однако прежде чем какая-то скрытая надежда промелькнула в его зрачках, Богиня с глубоким вздохом обернулась, пальцами проходясь по лезвию, сотканному из гроз, с которого срывались капли крови. Глаза его моментально сузились, и взгляд судорожно спустился на руку, в которой раньше скрывалось лезвие — сейчас на месте его руки виднелась ободранная плоть и изрезанная кость. — Грязные трюки проворачиваешь за моей спиной? — Равнодушно окинула она взглядом сформированный кинжал и презрительно наступила каблуком на оторванную конечность. — Паршивец. — Просто позволь уже мне умереть! — Тяжело дышал Адам и прижимал руку к груди. Ткань быстро пропитывалась кровью. — Ты хочешь уйти вслед за ней? — Мимолетно всплыло воспоминание, которые тут же увяло и сгнило, однако Райден стала мрачнее тучи. — Спустя две тысячи лет ты не изменился. — Перестань издеваться над нами! — рявкнул он, и брови сошлись к переносице. — Все мертвы из-за тебя! Все мы страдали из-за тебя! В его зрачках пылал огонь ненависти и непокорности, и в слабо бившемся сердце, которое все еще терпело бездонную пустоту внутри, клубком переплелись его боль и переживания, потери и отчаяния, когда свет туннеля был там близко и в то же время запредельно далеко. — Просто. Позволь. Мне. Умереть, — процедил он каждое слово и распушил крылья. — Хорошо. — Казалось, в её ледяных глазах промелькнул проблеск огонька, но это было не больше, чем уловка. В голове у Богини зрели иные планы. — Позволю. Медленно она щелкнула пальцами, и в мгновенье Адам сплюнул на пески полный рот крови, задыхаясь и сжимаясь от мучительной боли в груди. Точно сердце его изнутри разрывалось на крошечные ошметки, точно яд проникал во все клетки и растворял ткани, или кровавые нити оплетали его и сжимали до мучительных стонов. Разгоняя пыль пустынных земель, серафим упал перед ней на колени: перед глазами стояла пелена, кровь пульсировала с невиданной скоростью, и разум точно растерял все механические детали и опустел. Это смерть? Последние разрозненные остатки сознания все ещё существовали в том пропащем мире, или это лишь навеянные реальностью грёзы, однако даже так он все еще приглушенно слышал последние слова Богини: — Умрешь ты или нет — не важно. Убежишь от меня или скроешься — я найду. Восстановлю тебя по крупицам, — Он больше еле мог воспринимать ее голос, ведь боль вынудила душу покинуть разодранное изнутри тело. Точно дрема…вечная дрема окутала его разум, и ласково-ледяные слова все же коснулись Адама. — А пока спи сладко, мой ангелок. Закрывай глаза и больше не переживай. Тебе больше никогда не сбежать.