Апофеоз небес

Между ними пролегала нить безмолвия, что до бесконечности тянулась и вплеталась в проклятые отношения, приносила раздоры и недопонимания, которые никто в помине не собирался разрешать. В неведомом танце от ветра трепетало пламя догоравших свечей, что за время рассказа исчерпали свою жизнь до остатка, превратились лишь в обугленный фитиль, промасленный пол же источал приятный запах лаванды. В душной атмосфере свечей ещё больше кружилась голова, и притомившись долгими рассуждениями, парень потерял счет минутам своей жизни: постепенно она угасала и таяла, и исчерченное ранами тело отказывалось подчиняться. Клонило в сон, и вот уже перед глазами мелькали картины прошедшей битвы, точно навевая неприятные воспоминания, которые слились с его кровью и растворились в сосудах. Лишь нечто перед ним пыталось осмыслить правдивость происходящего, проводило кончиками ногтей по проглядывающим на руке венам и что-то шептало: — Ведь это чувство… не иначе, — Лилит в сомнениях подняла голову, — я все претерпевала на себе: постепенно терялась моя сила, и как слабело тело. В конце концов, я лишилась зрения, и не будь этой встречи, дальше бы, в твоей четвертой жизни, оборвалось бы мое существование? — Твои бессмысленные рассуждения не подарят тебе покой, — угасание его голоса сопровождалось сиплостью, — что ты есть, что тебя нет — разве ты почувствуешь хоть что-то? Будь ты песком, или неким существом — разве это играет роль? Разве спустя столько лет тебе ещё не опротивела жизнь? — Неужели ты желаешь умереть…? Ответа не последовало, и только тошнотворный смешок сорвался с его губ, грубый и холодный, точно замерзшие льды, под которыми грозно разбиваются волны и рвутся наружу. Как и его сердце, что до боли пронзенное насквозь, старалось вырваться из груди и утопить его в этих холодных волнах, забрать в безразмерную тьму кошмаров и утянуть на дно забвения. И сколько бы силы они не имели, сколько бы не прожили лет, в конечном итоге, кому на самом деле решать: жить или умереть? «Что за глупые мысли… — пока ещё горело его сознание, пока он ещё не сошел с ума и не лишился последних чувств… — И что в конце концов так сильно пошатнуло меня? Яд?» — Прошу, Адам, ответь…! — торопливо отозвалась девушка, когда от волчьего завывания ветра в стенах запертого лабиринта помещение погрузилось во мрак. — Скажи хоть что-нибудь! Однако в груди сердце его потеряло счет ударам, замолкло и остановилось, больше не имея сил поддерживать жизнедеятельность хозяина. И видения бельмом предстали перед ним: вдалеке расплывались в клубах тумана каменно-серые узорчатые ворота, и столбы оплетали гирлянды из звезд, что обливались кровью при каждом его шаге. Выли и взвывали со слезами человеческие лица, закопанные в саду, когда сквозь арку он вышел на тропу из испещренных камней, где по краям возвышался забор с колоколами. Перед ним зрела обнесенная витиеватыми узорами пагода: по бокам от входа крыльями укрывали золотые цветы ангелы, а в ногах у них, точно гномы, руки тянули люди, стараясь прикоснуться к запретным божественным плодам. Обнесенная красным деревом табличка при входе ещё больше привносила смуты во всю эту неправильную картину реальности — это сооружение носило название «пагода Хуэйгай», и сколько бы он не посетил частей света, сколько бы не прошел дорог, не встречал нигде этой туманной красоты пагоды. Сзади него с невесомым ветром пронеслись опавшие лепестки невиданного дерева, что пробирало до ужаса кровавыми листьями, и с глухим грохотом обвалилась тропа и раздробленными камнями опали ворота — только бездонная пропасть зрела. Оборачиваться назад более не имело смысла, и даже чье-то холодное дыхание коснулось его щеки и провело острым, как лезвие ножа, ногтем по изнеженной человеческой плоти и оставило выжженный морозом след на камнях. Как никогда стало боязно ступать по тропе, однако и путей отступления у него не было — все равно все это не больше, чем сюрреалистичный и забытый Богами мир небытия, и те же зарытые в землю человеческие лица были лишь фальшью и песочной подделкой, которая со взмахом его руки разлетелась в пыль. Но разошедшиеся по спине мурашки продолжали донимать его даже после того, как исчезли видения «трупного» сада и неведомая сила наглухо захлопнула за ним массивную дверь с золотистым решетчатым узором. Морозный ветер дыханием подтолкнул его вперед, зверским завыванием сопроводил его по лабиринту нескончаемых коридоров и комнат, пока не вывел к небольшой, наглухо забитой гвоздями дверце ростом чуть ниже него. Рядом, облицованные колотым кирпичом, высились многолетние стены, которые прошли испытания сыростью и даже не покрылись трещинами, сквозь которую можно было заглянуть в эту таинственную комнату. — А есть ли иной выход…? — Повернулся парень, однако сзади лишь зрела пустота; протянул руку, однако схватил только невесомость, которая точно стеной уходила глубоко вниз. — Смешно… значит только вход. — В этом бренном мире есть вход только в могилу. Все остальное — бесконечный путь. — Возле двери крючковатыми пальцами по гвоздям водил старик в белых одеждах, похожий на того, кого он знал не одну жизнь — старец из пагоды «родного» города. — Разве не так, юноша? Он появился из ниоткуда, точно материализовался из белоснежных воздушных масс, что рассеянным туманом оседали на его тонкие одежды, с умиротворенным выражением лица разгадывал «непостижимую» головоломку разума. Под его подушечками пальцев гвозди кривились и покрывались черствой коррозией, разрушались и осыпались, пока опечатанная дверь не была снята от оков, и маленькая щелочка не пала холодным белоснежным светом на окутанную черными следами проклятий землю. Это место все больше и больше казалось бессмысленным и абсурдным, здесь встречались люди, которых он видел раньше и которые продолжали жить беспечной жизнью в прошлый круг сансары, но сейчас они провожали его взглядами всю дорогу до храма, и даже в стенах зачарованного места продолжали тревожить его до дикого страха внутри. Как только щелочка стала заметнее, и со скрипом приотворилась дверь, из которой тянуло мерзким запахом крови и промозглой трупной вонью, вход которой окутал стелившийся у ног темный туман, старик первым бесстрашно ступил в логово неизвестности и поманил хитрой ухмылкой за собой парня. Какими ухищрениями он заставил ноги повиноваться, Куникудзуси не знал, однако, точно зачарованный, послушно последовал за ним и скрылся во мгле тумана, который до косточек пробирал холодом и смертельным ядом распространялся по сосудам. Царившая здесь затхлая духота пагубно отразилась на нем: кружилась голова, расфокусированный взгляд пытался сосредоточиться на исчезающих белых одеждах перед ним, дрожью идущие руки сжаться в кулак. Однако все эти возводимые стены непоколебимости разрушились в прах, стоило ему увидеть перед собой зрелищную картину, отразившуюся в зрачках подвешенным на толстой цепи к рукам неизвестной Богини человеком. Тело закутано в изодранные белые одеяния послушницы, на шее тонкая серебряная нить и кулон в виде раскрытого глаза, который не сводил пристального взгляда с вошедших и точно посмеивался. Черные волосы подвешенной девушки беспорядочно свешивались и трепетали на неведомом ветру, карминовые пряди, которые придавали ей очарование, потускнели и спутались, — лицо не разглядеть, но оно и не нужно было, чтобы понять, кто перед ним сейчас. Сквозь разодранные лоскуты ткани проглядывали посиневшие вывихи, и образованные тромбы узором обрисовывали серо-буроватую кожу, изодранную в клочья глубокими царапинами, которые давно иссохли. На руке проглядывала прорезавшаяся сквозь слои кожи сломанная кость, концы которой заостренно и впивались в глотку девушки. И что уж говорить о её замысловатом положении: руки мертвой хваткой вцепились в шею, на вывернутые ноги смотреть было даже противно, и наклоненная на бок голова точно продолжала биться в конвульсиях. И лишь одна деталь не была замечена им ранее: кроме ветвистых тромбов её ноги полностью оплетали дымящиеся руны, все её тело точно претерпевало муки от проедающих плоть «цепей» и даже после смерти невыносимо страдало. — «Божья выгода…» — Парень осел на пол не в силах поверить в происходящее. — Неужели та Богиня… и есть её проклятие? Он вновь глазами придирчиво прошелся по искусно выделанной из мрамора статуе, покрытой тонкими одеяниями хитона, остановился на изгибающихся заостренных крыльях, в которых точно были вкраплены тысячи полуприкрытых веками безмолвных зрачков, что требовательно прожигали его насквозь. Взор его скользил по лицу, спрятанном за тканями и опадавшими прядями, по холодным и черствым чертам, выраженными в спокойном выражении, по заплетенной толстой косе, что мягко опадала на плечи и грудь, и только тогда ещё больший страх опутал его таинственными нитями. Он попытался сбежать или дернуться, но тело под гнетом ядовитого тумана словно пустило корни в землю, обвилось листьями и намертво приросло; от малейшей попытки лишнего движения внутри все точно сгнивало и заживо разлагалось так, что к горлу подступил неприятный кровавый сгусток, который было непозволительно даже сплюнуть. Его беглый взгляд лишь искал призрачного старика, который точно провалился сквозь землю и затерялся средь сводчатых колонн и покрытых черным туманом стен, словно они охраняли нечто ценное и недоступное постороннему взгляду. — Знаешь, почему подобный инцидент прозвали «Божьей выгодой»? — Поверх его макушки легла ладонь и пригладила растрепавшиеся пряди, и неразличимый голос словно жаром обдал ухо: — Ведь в этом соглашении кроется вся суть человеческой натуры. Боги любят взирать на проявление человеческих желаний, смотреть на прихоти души и цеплять ниточки к телам. Люди столь эгоистичные существа, которые хотят всего и ничего одновременно, теряются в своих потребностях, и в тихой мольбе просят Богов о снизошедшей милости небес. Однако даже здесь Божий взор избирателен: одни получают требуемую славу и теряются в мире душевного разврата, другие под гнетом судьбы получают от Всевышних жалкие копейки, к которым относятся как к святыне. Однако ни те, ни другие выгоды не получают, и взамен на несметные желания людей Боги оплетают их тела невидимыми для людского взора рунами — проклятьем, что проедает заживо тела и разъедает ядом душу. Людишки сами сковывают себя цепями и вешают ошейник, протягивая поводок Богам, делают себя запертыми в клетке питомцами. — И какое же соглашение заключила та девушка? — Каждая мышца в его организме была напряжена до предела, и копошившиеся в голове мысли точно проедали плешь в затылке. — Когда она мертва… это разве играет значение? — бесхитростный говор был несвойственен тому существу, что позади него расслаблено взирало на свешенный труп. — Эта девушка поплатилась за свои желания жизнью, таков Божий обмен, не более. — Но ведь это ты убила её… — Каждая клеточка трепетала, и от осознания происходящего внутри все скручивало, когда он еле смог выдавить из себя проклятое имя Богини, что возвышалась за его спиной и безмолвной статуей покоилась в этой комнате: — Райдэн Эи. Лежащая на макушке ладонь Богини медленно обогнула его скулы и приблизилась к подбородку, поворачивая на девяносто градусов в сторону, чтобы пронзенный молниями и грозами взгляд встретился с напуганными зрачками серафима, который отражался в них во всем великолепии. Побледнело его лицо, когда она с хитрым прищуром растянула губы в улыбке, когда её терпкие ресницы приблизились настолько, что коснулись кожи щеки и когда мягкое дыхание опалило кожу: — Давай заключим «Божью выгоду», Адам. — Её слова, что страшнее едкого черного тумана в этой комнате, заставили бесчувственное сердце серафима затрепетать с новой силой и горло пересохнуть. — Иначе никто из вас двоих не выживет. Ты навсегда будешь заперт в этом астрале за заколоченными гвоздями дверью, лишен какой-либо силы. — Словами не передать, как был бархатен ее голос, но сколько таилось в нем секретов. — Что же остается? Только молиться Богам…! Интересно, сможешь ли ты угадать, каковы планы Богини на её второе чадо? — Ты тварь, а не Бог! — Взвился Адам и тут же поплатился за сказанные слова, потому что холодные подушечки пальцев аккуратно начертили что-то на спине, и вот уже сквозь слои кожи начали продираться уничтоженные им самим крылья, кровью пропитывать темные одеяния. Перед глазами кошмарная пелена, а к глотке уже приливала кровь, которую он пытался проглотить. — Будь аккуратен в выражениях. — Она медленно отстранилась от ненаглядного творения и издали любовалась его мучениями: как с противным треском крылья раздирали плоть, прорывались сквозь ткани одежды и кровью обрызгивали землю, вновь приживаясь на ослабевшем теле серафима. Перепачкано угольное оперение, мягко вилось на ветру и легонько прогибалось под невесомым касанием чужой ладони. — Не понимаю, почему ты бежишь от себя настоящего. Твои крылья — твое достояние, но ты примеряешь грязную людскую оболочку. Глупый-глупый мальчик, — она провела кончиками пальцев по намокшим от пота прядям, что прилипли ко лбу, — как ты ещё не смышлен. — А не ты ли принижаешь меня, Эи? Считаешь недостойным твоего уровня? — гнусаво усмехнулся он и, превозмогая боль, поднял горящие ненавистью и таящимся в глубине души страхом зрачки. — Принижать того, кто посмел убить меня? — Её острый взгляд пал прямо на оперенные черные крылья, и губы растянулись в усмешке. — Разве это не верх безрассудства? — Бесцеремонно выдернутое перо в её ладони затрепетало и спустя мгновения оказалось сжато и раздавлено. — Вся текущая по жилам кровь лишь катализатор, вся же сила заключена в твоих перьях, которые ты самолично отвергаешь. — Тварь… — Тяжелое дыхание Адама коснулось её ушей, и Богиня удивленно склонила голову на бок, по крайней мере, изобразила это изумление. — Зачем ты все это делаешь?! — Я уже высказала свои требования: «Божья выгода», — спокойной парировала она, — давай заключим эту интригующую сделку? — Я не поведусь на твои уловки… — процедил он сквозь зубы, и тонкая нить его души заметно напряглась, когда Богиня полоснула по нему острым взглядом. — Но ты уже погряз в них, — она негромко усмехнулась и оглядела его скрюченное от боли тело, которое содрогалось и точно билось в конвульсиях. — Ещё с самого начала, когда я существовала лишь тенью в твоем воображении, когда твои руки намертво запечатали мою шею. Хотя ты прекрасно был осведомлен, что подобными шалостями не убить Богов. А вот серафимов пронять гораздо легче, — её хитростная улыбка на миг заиграла на губах, и глаза, точно припоминая нечто радостное, удовлетворенно прикрылись ресницами. — Припоминаю, как слившись с тенью, чертила кровью твоих «родителей» на стене, ведь эти промозглые тараканы тебе совершенно никто. Ты лишь бесстрастно убил их ребенка и натянул его личину, притворялся и хорошенько отыгрывал свою роль. Разве ты не грязнее меня? — По-твоему игра с собственными выродками обелит твою душонку?! — С минуты тянущегося молчания он добавил: — Если она у тебя вообще существует. — Кажется я упоминала, что ты должен следить за своими словами… Неспешен был её шаг, и точно она растягивала удовольствие от наблюдения за пытками серафима, за его беглым взглядом и опасливо сужающимися зрачками — он хотел противиться её путам и воле, контролю, но был не в силах даже сделать малейшее движение. Всё еще окутанная сетью боли спина ныла, и напряженные лопатки были сведены; он стоял перед ней на коленях и гордо пытался задрать подбородок, лишь бы навсегда порвать в глазах этот образ маленького ребенка, каким она его помнила, каким он оставался в её лишенных жизни зрачках. — Не смотри на меня свысока, Адам… — От её голоса веяло холодом и игривостью, которая была лишь напущенной маской их отношений. На самом деле она не менялась, она никогда не изменится — в её душе все ещё зреет дыра одиночества, в которую заползли порожденные тьмой кровожадные дьяволы. Она все еще сияет на Божественном пьедестале, пока его участь — лишь валяться в её ногах, вечно ползти по оставленному ей кровавому следу, пытаясь превзойти того, кто лишь одним своим видом навевает на него страх, кто не должен был существовать на самом деле. Адам готов был вонзить себе в сердце кинжал, лишь бы рассеять её смешки, которые с каждом шагом слышались все ближе и ближе, и вот на плотно сжатые веки легла тень, и после запах крови неприятно разбавил трупную вонь, вонзаясь в лёгкие с новой силой. — Не подчинишься…? — лукаво потянула она, и неприятный запах крови расцвел прямо перед его носом, слегка касаясь губ. На кончике языка, казалось, уже пестрели первые капли крови, но губы его все ещё были плотно сжаты и сомкнуты веки — он отказывался подчиняться и примиряться с этой ролью, до последнего сдерживая твердый порыв Богини опоить его грехом. — Все тот же… Совсем не меняешься… — девушка ледяными пальцами обвила его шею сжала до покраснения, пока лишенный возможности дышать серафим не разжал плотно сомкнутые губы, позволяя окровавленным пальцам скользнуть внутрь и обжечь горло кровью. — «Божья выгода», — медленно пробормотала она с ледяной усмешкой. — Моя кровь в обмен на твою жалкую свободу и… жизнь.

***

Перед глазами все мутнело и расплывалось, и нечеткая картина точно восставала перед ним белоснежными колоннами и мраморными полами, приобретали очертания грубые мазки мертвого шедевра. И вот уже не белые стены окружали его, а снежные насыпи мягко устилали умиротворенные земли пустынных земель, вдаль простирались и туманом искажались засыпанные ветви елей, за заледенелой инеевой корочкой укрывались их мощные стволы, и в сугробах утопали корни. Беспросветная тьма была лишь миражом, и дрожащие от непривычного холода ресницы широко распахнулись, обнажая холодный и равнодушный взгляд фиолетовых глаз. Он не видел всей картины, не замечал того, как опавшие на плечи распущенные волосы на морозном ветру взвивались, как короткие и тонкие одежды заледеневали и тяжестью оседали на хрупком на вид теле. Как по щиколотку утопала нога в кровавом океане, берега которого охватывал его пронзительный взгляд, потом перемещался на заледеневшие просторы и наконец останавливался на тянущейся по поверхности ряби от неспешных шагов маленькой девочки. Это создание точно таило в себе всю красоту снежного кроя, впитывало таинство белоснежных наледей, что отражались в её мраморной, точно прозрачной коже, и невесомых призрачно-белых жидких волосах, глазами скользило по кровавой глади и алыми губками улыбалось. Её шаг был неспешен и не робок, её тонкие пальчики чертили на ледяной каемке океана, что проглядывала сквозь толщи алой воды, трепетные узоры, её пепельные ресницы вздрагивали от невыносимого холода и замирали, словно покрываясь инеем. — Сестрица, — по-детски позвала малышка и протянула окровавленную и обмерзшую руку. — Иди ко мне. Ты ведь хочешь спрятаться в этих глубинках? — Кто ты? — на миг застыв в оцепенении, спокойно продолжила девушка: — Ты так похожа на ангелов… — Ангелов? — девочка удивленно вскинула брови и беззаботно улыбнулась, однако в глазах её проскользнула хитрость. — Нет же, сестрица. Моё имя «судьба». Твоя «судьба». А впереди дорога, видишь? — она слегка улыбнулась и указала маленьким пальчиком вперед, — твоя дорога. — Кровь, — холодно промолвила девушка и пальцы сжались на оледеневших одеяниях, — все это лишь нелепость. Не существует никакой «судьбы», только Боги вершат правосудие мира. — Разве Боги? — Маленькая девочка все больше погружалась в кровавые глубины, и вот уже кончики её белоснежных волос окрасились цветом алого огня. — Разве не мы сами, сестрица? Видишь же те реки крови вокруг себя, одно лишь марево, спустившееся с небес, — она начала поочередно загибать пальцы, — один, два, три… четыре, шаг туда и шаг сюда… и только посмотри, как оступишься, будешь взирать на край пропасти и винить в этом… Богов? Разве не это нелепость? — «Судьбы» не существует, — твердо ответила девушка, однако осипший голос выдал в ней противоречие, и горло точно оцепило ледяными кандалами. — Только Богам подвластен жизненный путь простых марионеток. — За всеми не уследишь, — малышка потянула это слащавым тоном и покачала головой, — ты и только ты, несомненно, творец своей судьбы. Ведь даже Боги… никто иные как олицетворение просторов Вселенной. Вы её главное порождение и творение, — тихо захихикав, малышка погрузилась в кровавые воды, и только глаза все ещё неотрывно пронзали неведомую девушку. — Сестрица, — голос, казалось, звучал в её голове, — только кровь украшает твой путь, такова «судьба»; только она — твое спасение и твой главный враг.

***

Постепенно затуманенное сознание прояснялось, и сквозь ткани мрака начали проступать играющие на свету изуродованные тени, привязанные на нити они послушно следовали за ловкими пальцами, и казалось, что идущий ото всюду голос начинал представление. Шевельнулась рука подвязанной девочки, и малышка попыталась противостоять нападкам взрослой фигуры, величественно возвышающейся над ней, но постепенно вздрагивали кончики её пальцев, и силы покидали юное тело. Пока на выручку ей не приходил все такой же маленький мальчик, защищал своим телом крохотную подружку, несмотря на тяжесть слов взрослого, оставался с ней до конца. Пока однажды с укором старшая кукла не произнесла: — Твоя подружка скрывает от тебя многие тайны, мальчишка. — Хриплый голос рассказчика все ещё противно раздирал слух, однако иного выбора не было. — Только взгляни в её душу. И мальчик сбился с пути, с фонариком в руке он блуждал меж множества дорог и выбирал то, что зовется «судьба», однако на какую дорогу он бы не ступил, она привела бы его к неизбежному финалу. Любое, что он выберет — это его «судьба». Сердце мальчика терзалось в мучениях, и тернистая дорога надолго разлучила его с девочкой, которую он всем сердцем желал защитить. Минуло множество лет, и они встретились вновь, только старые раны давно зажили, и неразрешенные вопросы давно утихли в груди. Продолжая дорогу вместе, они вошли в густую сеть лабиринтов, и мальчик не заметил, как в одиночестве вернулся к началу своего пути. Долго-долго петлял он в поисках ненаглядной девочки, однако та будто обнажила настоящую душу, о которой его предупреждал злой взрослый, осталась по ту сторону быстротечной реки и с равнодушным взглядом взирала на него. Нетерпящий такого отношения, мальчишка продолжил свое путешествие один, хотя понимал, его «подружка» знала выход, она могла бы вытащить его из пут цепких лиан, однако она не стала, предала, покинула, оставила. И мальчик вновь вернулся к началу лабиринта. Он больше не верил девочке, не собирался её защищать, но что-то продолжало терзать его душу, когда он вновь увидел её, одинокую и забытую миром, его сердце дало слабину. Однако забытый голос взрослого вновь зазвучал в его голове: — Для тебя она — враг, помни об этом, мальчишка. Она больше не та невинная девочка, которую ты знал. — Она больше не та слабая девушка, которая хвостом бегала за тобой, Адам, — голос Богини хрипло звучал прямо над ухом, когда затуманенный взгляд скользнул по белоснежным пальцам, которым она удерживала его подбородок. — Она все еще по другую сторону кровавой реки, не твоя дорога, не твоя «судьба». — Убери от меня свои руки… — Вкус крови все еще осадком чувствовался на языке. — Я не хочу больше… — Терпеть эти видения? — бесцеремонно перебила его девушка, — отнюдь… это только начало нескончаемого «греха». — И чего ты добиваешься? — Адам поднял на неё полный презрения взгляд. — Моей смерти? — Мне не нужна смерть сосуда, — спокойно ответила она. — Мне нужно его полное подчинение. — Твоего сосуда? — выплюнул серафим, и даже кончики его пальцев задрожали. — Неужели вся эта бессмыслица только из-за этого?! Ты даже не оставляешь нам права считаться личностями! — Разве тебе не хватило тех двух тысяч лет, когда ты гулял на свободе? — меланхолично прикрыла ресницы Богиня. — Однако не спорю, люди ненасытны, и мы неотличимы от них. Однако наши жизни несут гораздо больше смысла, чем людишек. Они лишь космическая пыль и её порождение, невесомая искорка безразмерного пространства. Мы же творение несуществующего, выходящего за грани бытующей реальности. Позволь напомнить, — с глубоким выдохом на её лицо вернулась приторная и безэмоциональная улыбка. — Созданное Богами творение — не больше обычного песочного творения, вам никогда не стать подобным живому существу. — А как же люди? Они ведь созданы Богом! — Люди не созданы Богами, они — космическая пыль, что в процессе эволюции приобрела разум. Только ангелы были порождены Богом, и безоговорочно служили Всевышнему. Те творения никогда не противоречили ему… в отличие от вас двоих. — В её голосе читался нескрываемый холод. — Ты прекрасно знаешь, что я могу подчинить тебя более радикальными способами, однако пока настроена вести с тобой безрезультатные, на мой взгляд, переговоры. — … — И в самом деле, ему просто следовало сказать, что он сквозь муки тянет время, и терзает себя в обмен на информацию. Но Адам только глуховато выдавил из себя: — Ты хочешь, чтобы я выпил твою кровь…? Но что тебе это даст? — Узнаешь, — тихо молвила она, склоняясь к его вздернутому подбородку и плотно сжатым губам. Запах крови вновь насытил его легкие, — когда вкусишь все до остатка. — За неимением выбора Адам неохотно приоткрыл рот, и пальцы тут же скользнули внутрь; насыщая приторным вкусом горло, растеклась горячая кровь.

***

— Зачем ты это делаешь? — Резкий звон все еще отдавал в ушах, однако даже сквозь невыносимую боль в голове слышались эти хриплые слова, сквозь пелену виделись испугано поджатые губы. — Что тебе от меня нужно?! — Сосуд, — спокойно отвечала Богиня и шаг за шагом приближалась к серафиму, которая в ужасе пятилась назад, пока сжатые крылья её не коснулись холодных и испещренных камней глубокого каньона. Пути назад не было, и в зрачках её точно отражался силуэт надвигающийся бури. — Мне нужно, чтобы ты выпила весь «грех» до капли. — Не приближайся ко мне…! — Лилит судорожно сглотнула. Без защиты её преданного соратника она не могла избежать уготованной участи. — Я не хочу вновь страдать! Это твои переживания, они принадлежат тебе! Почему я должна разделять их?! Зачем ты так хочешь опоить меня своим «грехом»?! — Сосуд, — все также непоколебимо произнесла Богиня, — мне нужен от тебя сосуд. Ребенок, который смог бы выдержать все мучения, выпив мою кровь. Но чтобы малыш смог примириться с этой тяжестью, родители должны обладать соответственными качествами, не так ли? — Если уж не говорить о том, что в её желаниях было заставить против воли родить ей дитя, все это было безумием до мозга костей. — Деспот… — Ногти Лилит яростно впились в каменную поверхность. — Мы же живые существа! — Вы не больше, чем песчаные создания, — равнодушно и с холодом в голосе образумила её Богиня. — Я пожертвовала собственным сердцем и вдохнула в вас жизнь. — Это корыстные и эгоистичные цели! Ты…! — Однако крик её сорвался на хрип, когда за горло уцепились пара острых ногтей. — Продолжай… — угрожающе прошипела девушка, и губы её чуть ли не касались уха Лилит. — Однако за каждое слово придется платить… Сквозь боль от проявившихся ран, серафим покорно замолчала, её тело задрожало и в конце концов она в бессилии упала на колени, низко приклоняя голову. В груди громко билось сердце — не ее сердце, оно вовсе не принадлежало ей — в душе со смутой словно расползались страхи и нависали грозовые тучи над сжавшейся от кошмара подавленной личностью. — Хорошая девочка. — Богиня прошлась кончиками пальцев по её макушке и хитро улыбнулась. — На сегодня я оставлю тебя… Тебе о многом нужно подумать. — Да… — растерянно сообщила та. Ту ночь отчетливо помнил и Адам, как дрожью покрытое тело в последний раз прильнуло к его телу, как в объятиях сжала его девушка и мокрыми от слез и страха глазами взывала о помощи, проблему которой даже не могла сообщить. Изнутри ее разъедал оплетающий паутиной её ненастоящее сердце ужас, страдания, что изводили её, теперь стали брошенными на ветер словами злосчастного имени: — Райдэн Эи… Ту ночь он не забывал, когда в последний раз увидел лишь опавшие белоснежные перья, взвившиеся на ветру и покинувшие его вместе с прекрасной девушкой, что совсем недавно со всем теплом прижималась к нему. Тот разделенный миг колом остался в сердце на долгие годы, прижился в груди и незабвенно следовал за ним по дороге памяти, которую он безвозвратно терял. Тогда сам себя не помня, он вцепился руками в глотку Богини, и пелена ненависти застлала его кровавый взгляд — он жаждал понять всю правду, сквозь мутные воды достать праведный огонь, но Богиня лишь игралась с ним, все долгие годы скрывалась и выжидала. Он же был слишком наивен, слишком глуп и невежествен, ведь правда… Подобными шалостями не убить Богов.