Скрэмбл

      Все, что Антон умел готовить — это скрэмбл. Незамысловатая яичница, которая готовится быстрее обычной глазуньи, а по вкусу напоминает больше детское меню, чем завтрак взрослого, состоявшегося мужчины. И это все, что он смог приручить, спустя восемь лет самостоятельной жизни, десяток мастер-классов, сотней уроков, просмотренных на ютуб, и одной готовки с Ляйсан.       Два яйца, перемешать вилкой до однородности. Перемешать и ни о чем не думать. Возможность занять руки чем-то механическим, кроме раскручивания колец, кажется наградой.       — Антон, ну чего ты опять ерундой страдаешь? Давай я нормальный завтрак сделаю.       — Не надо, Ир, — не смотреть в ее сторону.       Сжать в руках лопатку, как меч, и приготовится обороняться. Ира — не дура, знает, что по утрам лучше не драконить и не спорить. Она не настаивает на ответе. Они с Антоном стали так далеки, что приблизиться к нему невозможно. Он где угодно, но только не здесь: не на этой кухне, не в этой квартире и точно — давно — не с ней. Самое время спокойно вылить получившуюся мешанину на разогретую сковородку. Она заскворчит, заверещит недовольно.       — Антон, ну, Антон. Нас же увидят…       И это его «увидит» звучало примерно так же, как «расстреляют». Антон отстранялся неохотно и отходил неохотно тоже. Он смотрел на Арса ошалевше-пьяными глазами даже тогда, когда в крови не было ни промилли спирта. Был Арс — и этого было достаточно. Был Арс — и это было даже слишком. Слишком жарко, слишком сочно, слишком вкусно.       Теперь остается постоянно мешать лопаткой, выводя цифру восемь.        — Восемь — это знак бесконечности, — говорил он, выводя нечто замысловатое на его запястье. Антон щурился от яркого света, от яркого Арса, который рядом с ним искрил.       Яичница принимается разваливаться на кусочки, влага постепенно выпаривается.        — Так больше не может продолжаться, Антон. Ты либо с Ирой, либо со мной, — тяжелый разговор давил на спину.       — Ну, Арс, ты же знаешь, что… — Антон взлохмачивал челку, мечтая найти выход, но выхода не было. Просто не существовало.       Посолить сверху, перемешать еще раз.       — Ты что, уходишь? — недовольно и сонно. Наивно и неожиданно.       — Да, — размеренно и закономерно. На Арсе — кроссовки для бега, рюкзак, и можно было подумать, что он собрался на пробежку, но нет. Нет. Антон чувствовал подвох. Он подорвался с кровати. Схватил Арса за плечи.       — Но ты же вернешься?       — Кто знает, — услышал меланхоличный ответ. И даже не попытался его остановить. Сердце рухнуло вниз, как подкошенное. Арс хороший актер. Он умел держать себя в руках. Антон — нет. Он не актер, он просто комик. Но ему не смешно, от себя до сих пор — не смешно. Тянущиеся жвачкой дни не имели вкуса.       Выключить огонь.       Арс не вернулся. Не в правилах Арса быть вторым, а так же быть на любом месте, кроме первого. Антон знал, но что он мог сделать? Антон превратился в решето. В дуршлаг. Ира могла через него макароны откидывать.       — Тош, вот тарелка, — она снова возникает из ниоткуда, смотрит на нее участливо и жалостливо. Не чужие же люди, в самом деле. На лице Антона жирным шрифтом написано: «Скрэмбл виноват во всех бедах».       Он высыпает его в тарелку. Не видит смысла досаливать. Все равно будет пресно. И на вкус отвратительно. И как Арс вообще его ел? Заказывал «болтушку» в любом кафе, встречающимся им по утрам, смаковал каждый кусочек и глаза закатывал от удовольствия. Это было давно, но воспоминания об этом сейчас бьют насквозь. Как пули, свистят туда-сюда в грудной клетке Антона так же, как от ухода Арса свистит дверь. Ровно и четко, в висках, каждую секунду. Голова болит постоянно.       Едва впихнув в себя пару кусочков модного блюда, Антон подрывается с места. Все сложное вмиг начинает казаться простым. Когда терпение заканчивается, ответ лежит на поверхности, как посыпанная сверху яичницы зелень.       — Нам надо расстаться, — в коридоре озвучивает он, наспех завязывая шнурки. Вряд ли это случается неожиданно. Вряд ли Ира не догадывалась и не ожидала этого. Она и не плачет. Просто открывает и закрывает рот, силясь что-то сказать, как выброшенная на берег рыба.       Но уберите рыбу.       Антон выскакивает за дверь. Убегает с поля боя. Убегает от себя прежнего, от себя трусливого и малодушного. Недавно казалось, что выхода нет. Но он появился. Выход, это, всегда, прямо и за дверь. Он плохо завязал шнурки, они уже успели развязаться, и Антон едва не падает в объятия асфальту, но успевает найти равновесие. Улица, дома, бесконечно чужие люди, отсутствие плана. Дальше — импровизация. Дальше — как будто в бреду.       Если скрэмбл вовремя не снять с огня, он сгорит, и кухня утонет в дыму. Антона явно без Арса передержали, и вокруг него — туман. Он вызывает такси, параллельно заказывая билет на ближайший сапсан или самолет — смотря что раньше. Такси приезжает за две минуты. Дальше счет идет на часы.       Антон мало думает и мало спит: лишь изредка забывается дремой в неудобном кресле, поджав ноги. Он, как маятник, катится по накатанной, и дорога в сторону Питера — самое правильное направление в его жизни. Кто-то его увидит и что-то подумает? Похер. Ира расстроилась? Похер. Стас будет в возмущении? Тоже. Это был нездоровый эгоизм, это была тяга. Это была тяга еще более сильная, чем у Арса к яичным завтракам. В Питере темно и сыро, как-то грустно и сломлено пополам. Если Питер — это душа Арса, то значит ли это, что ему тоже плохо?       Антон снова вызывает такси, не допуская мысль передумать. Будь, что будет. Он называет таксисту адрес, выжженный раскаленным гвоздем — его любовью, на сетчатке, и Антону кажется, что таксист едет слишком медленно, что пробки слишком большие, а светофоры чересчур частые. Руки зудят от желания обнять Арса. Быстрее, быстрее, еще быстрее!..       Наконец-то знакомый дом, знакомый подъезд. Лифт тоже запаздывает. Через пару минут, по ощущениям — длившихся вечность, Антон вваливается в квартиру Арса, словно мешок с картошкой, утыкается в родные плечи и сообщает:       — Я Иру бросил.       Арс удивлен, и сначала тоже не может найти слов: Антон так сильно сжимает его грудную клетку, что норовит задушить.       — Прям вообще-вообще бросил? — Арс не верит, моргает, чтобы убедиться. Это действительно Антон: с незавязанными шнурками, в распахнутой куртке, мятых штанах. Он выглядит так, будто бы за ним гнались. Он убегал от самого себя прошлого и бежал к себе — будущему.        — Вообще. Теперь я весь твой. Впустишь?.. — он повисает в руках Арса и отпускать его не планирует. Пусть хоть отдирает, как репей, сам Антон не уйдет. Хватит с него разлук.       Арсений и сам выглядит не лучше. У него растрепанные волосы, как после сна. Или как после долгого его отсутствия.       — Куда я денусь, — подумав для приличия, ворчит Арс и сильнее прижимает к себе Антона, почти отрывая того от земли. Огромный камень с души падает и разбивается в прах. В небольшой квартирке посредине Питера повисает молчание, но это не гнетущая тишина, а чистое счастье, висящее в воздухе.       Арсений отстраняется первый, просто, чтобы взглянуть в родные глаза: с огромными мешками и подернутые особенной пеленой пережитых страданий — Антон никогда не умел скрывать эмоции. Арсений взлохмачивает волосы и, пытаясь отвлечь Антона от гнетущий мыслей о недавнем прошлом, об их глупом расставании, о котором и сам Арсений все это время жалел нещадно, говорит:       — Можем представить, что ничего не было. Мы просто проснулись, как тогда и… — он выдыхает, подыскивая слова, которые могли бы обойти больную, как застарелый мозоль, для обоих тему: — и у нас завтрак. Приготовишь мне яичницу эту, м? Взбаламученную.       Он улыбается какой-то совершенно Арсовой улыбкой, и у Антона где-то там, глубоко внутри, что-то отпускает, срастается и успокаивается. Он умеет готовить только скрэмбл. И ему этого хватает.