Chalybs in Sanguine

      В этот серый, ничем не примечательный вечер всё было так же, как и в другие дни любой другой осени. В любом городе, любой стране и в любом времени дожди шли одинаково, одинаково вода капала вниз из таких же одинаковых облаков: порой цвет их был различен, закатное солнце иногда освещало края неба, создавая яркий ореол из преломлённых лучей, а иногда сквозь серость собранного в кучу конденсата проглядывало пятно луны… Но это никак не отменяло факт сырости, холода и в целом отвратительно промозглой погоды.       В такую погоду легко можно было подхватить целый ряд заболеваний, начиная от простого насморка и заканчивая простуженными почками, так ещё и одежду приходится сушить, а порой даже стирать и отдавать в химчистку — такими были, например, брюки, и, слава богу, он не пошёл в пальто. Да, может, это и было бы не более чем сто йен убытка, однако никогда не мешает быть аккуратным со своими вещами. А волосы? Столько стараний и ухода, чтобы пробивающуюся мерзкую седину проявила обычная прихоть законов природы.       «Чёртов дождь», — думал Огай про себя.       Как оказалось, в халате и без зонта промокаешь достаточно быстро, и в голове мужчина уже тысячу раз проклял идею пройтись пешком. Он и не понимал точно, почему его так передёрнуло, и вот теперь пытался вспомнить, делая вид, что не замечал недовольное лицо Элис, гордо топающей, будто она делала ему честь тем, что до сих пор тут находилась (впрочем, это действительно было так). Что-то победоносное, однако, было в выражении лица девочки, и Мори догадывался: она уверена, что теперь платья в пакетах промокнут и станут непригодными, а она сможет наслаждаться тишиной и покоем весь вечер.       Платья. Да, теперь он вспомнил: он хотел пройти через парк и угостить чем-то Элизу в надежде, что она не станет так категорично отказываться от примерки новых нарядов. А потом набежали тучи, до парка они дойти не успели, а самой прямой дорогой был сквер. Они и не ходили-то тут ни разу, от того оказалось, что идти куда дольше, нежели оба рассчитывали. Было довольно смешно, как продуманный до миллиметра босс Портовой Мафии не помнил причины-следствия своих личных желаний, так гладко и на автомате анализированных уже даже и не им, а чем-то извне его мозга, возможно, и вовсе привычкой. Вот только биологически он никак это объяснить не мог, на том и закончил с глубинным самоанализом: более важных дел, нежели размышлений о своей жизни, было каждый раз по горло.       — Всегда знала, что слушать тебя — себе дороже, — буркнула девочка, поправляя прилипшие к лицу волосы.       Она ровно и красиво вышагивала по вымощенной кирпичом дорожке, при этом умудряясь ни разу не наступить в лужу. Такой грации можно было позавидовать, даже если она была проявлена из вредности: Огай в это время успел четыре раза промочить насквозь обувь, поскользнуться и споткнуться. Сколько мужчина помнил себя и девочку, они ни на долю не изменились за годы, и всегда её изящность контрастировала с его «лёгкой» неуклюжестью.       — Разве дети не любят гулять под дождём и… Прыгать по лужам, например?       Лицо было непроницаемым, на нём держалась привычная веселая улыбка, но где-то внутри, за маской пустого (Элиза была уверена) жеста, проскочили воспоминания. Девочка это чувствовала, но не могла точно сказать, ощутил ли сам мужчина; даже она чувствовала его эмоции лучше, чем он сам.       С невозмутимой гримасой она откинула непослушные локоны назад, приподняла двумя руками подол платья и с громким стуком каблучков вскочила в лужу: её красные туфельки погрузились целиком в воду, а брызги, как она и рассчитала, окатили и без того озябшего Мори с ног до головы. Тот тихо и побеждённо взвыл, поскольку не успел даже повернуться спиной; вода же затекла теперь везде, и в целом его можно было назвать удачно принявшим природный душ человеком.       — За что ты так со мной, я же для тебя старался, — с печалью на лице он хотел было скрестить руки на груди и поникнуть в горе, как вспомнил, что в обеих руках держал вещи, а запястья его уже довольно сильно болели.       — Но тебе не хватило ума посмотреть погоду, — фыркнула девочка и специально сложила руки так, как не смог он, издеваясь во всю.       Мужчина совсем поник, и дальше они шли молча. Наконец солнце окончательно зашло за горизонт, и после минуты кромешной тьмы загорелись уличные фонари. В их свете вода блестела, и уставшая показушно дуться Элис действительно заинтересовалась лужами, которые были в разы интереснее их очередной сценки.       Может, кто-то и любит наблюдать за природой, однако Огаю она всегда казалась скучной: чего столь завораживающего было в стекающей по вертикальным и горизонтальным поверхностям воде, покрытой влагой траве, гнущейся под душем неба, и закрывшихся от нехватки света цветах? О, он мог бы ощутить себя как сжавшийся бутон, метафорически красиво, словно в лирических строках поэтов, вот только к поэзии он никак не был причастен. Кроме того, цветы распускались, видя солнце, навстречу новому дню. Огай нет. И пусть он умел наблюдать крайне хорошо: запомнил каждую веточку и пень, количество скамеек и мусорных баков, однако всё это было скучно, так как не имело практически полезных изменений.       В какой же колотящийся восторг пришло его сердце (лишь из нездорового интереса, думал он), когда изменение в лице тучной, одетой в зеленый халат фигуры, оказалось на соседней дорожке, так удачно соединяющейся с той, по которой он шёл вместе с Элизой. «Юката», — прозвучало чужим голосом в его голове, из-за чего он невольно усмехнулся.       Что куда приятнее, у случайного встречного был зонт. Мори не стал даже думать, как уже плавно славировал в чужое личное пространство, подстраиваясь под чёрный с деревянной ручкой зонтик. Из-за того, что не стал думать, не заметил и того, как встреченный мужчина и сам замедлил шаг, полностью противореча этим движением своим сощуренным в отвращении глазам.       — Какая неожиданная встреча, — протянул Огай, наклоняя голову вбок и хитро улыбаясь. От данного жеста ему на лицо упала пара черных прядей, и пришлось пару раз отчаянно дернуть головой в обратную сторону лишь для того, чтобы понять неотвратимость прилипших к щеке волос.       — И какая неприятная, — совершенно спокойным голосом на лету сказал Юкичи, словно он и не пытался придумать ответ, а говорил от сердца. Это могло бы больно кольнуть, но уже потом: до Мори такие нюансы доходили долго, а Фукудзава не сильно задумывался об осторожности.       Наверное, много что должно было случиться для такого совпадения: не каждый день двое бывших партнёров встречаются на улице, тем более в такой час. Стоит ли вообще говорить, что эти «давние знакомые» в принципе практически не встречались в последние годы?       На самом же деле, глава Детективного Агентства ходил этой дорогой каждый раз, когда особо уставал и хотел провести время в тишине. Он любил слушать пение птиц и завывание ветра, перебивающие городской гам, так наседающий на разум неприятными телевизионными помехами. В природе было что-то умиротворяющее и покойное, чего так не хватало в его жизни, и лишь такие маленькие уголки, удалённые от города, могли привнести красок в бесконечную череду рутины и неприятностей, без которых агентство обойтись ну просто не могло. Помимо этого, здесь почти не ходили знакомые ему люди, и можно было забыть о случайном утомительном обмене любезностями, который был для него слишком сложен.       Обычно Юкичи ходил сюда в солнечную погоду, чаще до заката, поскольку самым важным бонусом были живущие в сквере бродячие коты, однако порой он делал исключения: случалось это в те дни, когда силы были на исходе, а находиться в душном кабинете более не было мочи. Так и сейчас, по причине окончания месяца с его несносными бумажками и канцелярской требухой, он вышел последним из офисов и по наитию пошёл через сквер. Путешествие это было своеобразным крюком, а дорога становилась длиннее чуть ли не в два раза, но для того, чтобы насладиться отдыхом, не нужны объективные причины.       Быстрой походкой Элис подошла к столкнувшимся бедствиям и глянула из-под локтя Мори строгим взглядом. Она крайне быстро перешла от раздражения в защиту, и вот уже держала мужчину за рукав белого, насквозь сырого халата; в ответ на этот жест он лишь улыбнулся, непривычно довольно:       — Всё хорошо, ты можешь пока идти.       Эти слова девочка восприняла крайне дословно, и через несколько секунд её уже не было в зоне видимости; впрочем, этого Огай и хотел и был рад тому, что Элиза прекрасно поняла его с полуслова. Тем более что втроём они под зонт не уместились бы.       — Вы тоже могли бы идти, — не удержался снова Фукудзава, блеснув светом металлических глаз.       На секунду взгляды их столкнулись вплотную, поблизости сверкнула молния, донося исступление громового раската, и сталь окатило кровью. Впрочем, это действие больше было похоже на холодное убийство: в нём не было эмоций, и всю внешнюю страсть словно смыло дождём. В любой ожесточённой битве между ними было больше экспрессии, чем в том, как они смотрели друг на друга сейчас, идя плечом к плечу под одним зонтом.       — Но, знаете, так идти комфортней, — непринуждённо ответил мужчина, начавший ощущать, как мокрая одежда целиком облепила его тело. Теперь он также наконец услышал дождь со стороны, и приятное чувство внезапно окатило его душем стучавших о чужой зонт капель.       — Вы, как всегда, пользуетесь другими без угрызений совести.       — А вы, как всегда, ставите себя выше других за счёт своего благородства.       Взгляд Огая пал случайно на ноги, и он удивился тому, как его лакированная обувь могла выглядеть мокрее, нежели какие-то носки в сланцах («Дзори!», — опять звучало в его голове). Это природа откуда-то знала, кого она сможет раздражить своим характером, или ему просто лично не везло? А может, дело было в негативном мышлении и жажде контроля, разбивавшихся о самые простые мелочи работы вселенной, однако об этом размышлять ему снова не пришлось и не представилось нужным.       Фукудзава лишь победоносно хмыкнул, и хоть на лице его и не появилось довольной улыбки, в его леденящей отчуждённости было прекрасно заметно каждую каплю насмешки. Несмотря на неожиданную и странную компанию он не собирался добрую часть своей прогулки тратить целиком на эту встречу. От того он и продолжал как ни в чём не бывало смотреть по сторонам и вслушиваться больше в раскаты грома, нежели в голос собеседника. Жаль только, что его присутствие нельзя было игнорировать полностью, поскольку он то и дело брызгался водой, неудачно наступая в лужу.       — Так что же вы тут забыли? — наконец спросил Юкичи, так ревностно относящийся к одному из немногих моментов покоя в его жизни, который был отбракован наглой ухмылкой.       — О, случайно не угадал с погодой, не более. С другой стороны, что тут делаете вы? — Мори не мог понять этой странной вылазки, лишенной логики и практических плюсов.       Между ними действительно всегда стояло глухое непонимание, и оба прекрасно это чувствовали: даже сквер в пасмурный день вызывал у них противоположные чувства, никак не способные друг с другом пересечься.       — Для души, если вам знакомо такое понятие хотя бы как словарная дефиниция, — словарей он наверняка читал больше, чем романов.       — Ах, не волнуйтесь, я знаю о её существовании: например, в вашей, хочу заметить, скребутся кошки, — приторный смешок разбавил (или ухудшил?) напряжение в разговоре. — И всё же мне ближе понятие «нервная система».       Да, конечно же, Огай помнил о любви Юкичи к котам: тогда давно он посмеялся и стал шутить на эту тему так, будто было в любви к ним что-то постыдное. Кажется, с тех пор мужчина и перестал говорить о своих нежных чувствах к пушистым кому бы то ни было. Смеяться над чужой сентиментальностью всегда было в характере Мори, в то время как Фукудзава не считал приличным осуждать чужие интересы. Он ни разу так и не высказал, с какой внутренней иронией смотрит на глубоко лишённое рассудка пристрастие одевать двенадцатилетнюю девочку в платья и кружево, но всегда был рад тому, как это обходилось мужчине боком. Кажется, и сейчас Огай нёс в пакетах детскую одежду, и в ответ на усмешку о котах Юкичи задел их коленом: жертва влажной погоды потеряла равновесие и снова чуть не упала, поскользнувшись.       — О том, что вас волнует только физическое, я прекрасно осведомлён, не переживайте, — это звучало грубее, чем все остальные фразы, сказанные главой Агентства ранее.       И кольнуло обоих. Улыбки теперь не осталось и на лице босса Мафии: чувство угнетённой тоски возникало лишь при одном взгляде на две сжавшиеся под зонтом фигуры. Их настигла тишина, прерываемая лишь отдаленным шорохом падающих под порывом ветра листьев.       — Как грубо, — наконец ответил Огай. — Неужели вы совсем не вспоминали о былых временах?       Вот врач вспоминал. Сначала лишь как факт из прошлого, после — как наваждение, пока наконец не пришло осознание, что за простым влечением, может, было нечто большее: по крайней мере, неприятно жужжало в области левого предсердия. Вероятно, в романах и фильмах показано подробно, как это ощущается, но к этому он действительно не имел почти никакого пристрастия, вот и не знал симптомов «чувства» как такового; и вылечить не мог, от того и остался жить с неспокойным гулом. И по тому, как бывший телохранитель поджал губы, он понял, что тот вспоминал тоже.       Правда, Волк помнил это всё слегка иначе и предпочёл не надумывать за других. Он чётко оклеймил даже мысль о чувственной составляющей «неэтичным спонтанным инцидентом», поскольку не смел обнадёживать себя хоть какой-то симпатией со стороны эгоистичного и высушившего собственный омут человека, да и было что-то постыдное в том, как его до сих пор могли тревожить такие мысли. Ему было просто не положено по должности и мерам приличия размышлять о влечениях, и тем более таких неблагополучных.       — Вы имеете ввиду безнравственный случайный секс?       Мужчина скрипнул зубами при ответе, который словно обухом опустился на их разговор. Он, вероятно, и сам удивился тому, как жёстко выразился, но в этом и заключался краткий пересказ того физического и спонтанного, что связывало их тогда. В голове врача это прозвучало будто медицинский диагноз: с таким же чёрствым и хладным голосом, чтобы самому не ощущать тревоги, хирурги сообщали людям, что те больны раком.       — Возможно. А, впрочем, должен признаться: мне всё казалось, что кроме биологии, в этом было нечто от… Души. Не находите?       Серебряный Волк не нашёл, что сказать. Он повернул голову и строго глянул прямо в глаза мужчины: как и предполагалось, в лужах карминовой крови не было ни брызга эмоций, лишь бесстрастный глас размышлений и отпечатки непробиваемого разума. Бухнувшее сердце снова вернулось в покойное состояние. Озоновый запах глубины разговора стих.       — Для этого немного поздно, не находите?       Лишённое страстей лицо окатило глупой, насмешливой ухмылкой.       — В самом деле.       В свежести ночной грозы было невыносимо душно, и присутствие чужого человека рядом казалось тошнотворным. Когда впереди показалась развилка, оба лишь облегчённо и неслышно вздохнули, счастливые от того, что случайно встречный прохожий больше не будет находиться рядом: хотелось остаться наедине с собственными мыслями или уйти в другие, более важные дела.       — Идти с вами я более не намерен, — тускло и пусто сказал Фукудзава, замедляя их шаг у поворота. Он не стал размышлять или говорить лишних в любом случае слов.       Глава Детективного Агентства повернул в сторону дома и размеренным шагом начал удаляться из виду: полосы дождевых капель совсем скоро закрыли его силуэт, и лишь светло-зелёное пятно ещё некоторое время можно было разглядеть вдалеке.       Босс Портовой Мафии долго смотрел вслед, думая о многом и ни о чём в сущности, скорее отдаваясь оставшемуся с ним наедине стуку дождя о нейлоновую ткань, нежели по-настоящему осмысливая произошедший диалог. Огай вдруг вспомнил, как некоторое время назад был бесспорно рад появившейся в зоне видимости знакомой фигуре, и сравнил с тем странным текучим облегчением, которое осязал теперь, оказавшись в тишине скрипучего сквера. Однако он не очень весомо ощущал это: куда сильнее было ощущение затекших от тяжёлой ноши пальцев, прилипшей к коже, слегка подсохшей ткани и скопившейся в туфлях воды. Дождь куда приятней, когда смотришь на него из-под зонта.       — Может, ещё не совсем поздно? — проговорил он, переводя взгляд на повисший на его плече зонт, но на улыбку вдруг не хватило сил.       В этот момент рядом с ним появилась девочка, волосы которой были уложены так, как это было до дождя, а одежда суха и чиста. Теперь ей не грозила вода, падающая с неба, и она аккуратно обступила лужу, дабы в итоге выйти совсем сухой из воды.       — Что это было? — вопрошающе выгнула одну бровь Элис, пытаясь всмотреться в задумчивое лицо.       — Не могу сказать. Но я нашёл нам зонт.       Молния блеснула откуда-то со стороны побережья, давая понять, что дожди кончатся ещё не скоро, и надеяться на хорошую погоду отныне бесполезно, а значит серые дни будут нагонять ещё больше утомления и злополучной тоски. Кошмарная погода для прогулок и прекрасная погода для томительного одиночества, увенчанного водоворотом мыслей.       Может, есть в этом дожде нечто приятное? А, впрочем, есть куда более важные проблемы. Мужчина в медицинском халате и девочка в красном платье шли через сквер, не зная, что уже через сотню метров он закончится и они наконец выйдут к проезжей части.       В это время в противоположную сторону будет идти мужчина в зелёной юкате, не замечающий спутавшихся под ливнем волос. Он сделал крюк в четыре раза длиннее обычного пути до дома, но даже так совершенно не думал о долгой дороге; у него были мысли большей важности.

-*-*-

      Сезон дождей и слякоти и не думал заканчиваться: марш улиц насквозь пропитался слезами ненасытной стихии, отыгрывавшей по бетонным блокам вот уже неделю реквием по солнечным дням. В окно офиса то и дело заливало, и под ним образовывалась широкая лужа, однако закрывать форточку хозяин не торопился: даже если ему не хватало времени на уединение где-то ещё, он до сих пор мог слушать шёпот воздуха из своего закаменевшего кабинета.       В душном помещении не хватало простора мыслям, и пол под ногами то и дело уплывал: сказывались бессонница и переутомление, связанные с залитой до краёв бочкой событий недели. Мысли то и дело уходили в свободное плавание по ручью бумажным корабликом, призванным намокнуть и утонуть в конце своего пути, и вот в пять вечера уже не оставалось сил на заполнение хоть каких-либо документов. Всю эту деловую дрянь хотелось свернуть в оригами и пустить в порт, чтобы точно не вернулась. Как хорошо, что в эту пятницу рабочий день заканчивался полпятого, и теперь точно можно было собираться со спокойной душой.       Ему показалось, что он услышал скрип половых досок по направлению в свой кабинет, но это, вероятно, был не более чем порыв ветра, залетевший через ещё одно открытое окно. Он остался один в здании агентства, и это не могло не вызвать удручённый вздох: жаль, что излишняя ответственность не лечится и он один не может со спокойной душой отложить дело на завтра. Ему повезло ещё, что Ранпо не смог уговорить его сделать за себя отчеты. Тогда пришлось бы забирать бумаги на дом.       Мужчина выключил компьютер, разложил в верном порядке отмеченные стикерами бумаги, закрыл на прощание форточку и вышел, кутаясь в одежду. Не то что бы он сильно мёрз на улице, однако здоровье старался беречь, учитывая, как сильно может падать иммунитет из-за усердного, подобного пытке, труда. Половицы жалобно шипели, недовольные тем, что по ним ходят в нерабочее время; пустые, серые коридоры тоскливо дышали вслед. Зачем-то он перепроверил ещё раз, есть ли в агентстве сотрудники, прежде чем запереть дверь и спуститься по лестнице вниз. Он успел даже привыкнуть к обряду закрытия и каждый раз довольно смотрел на здание, думая о том, какая титаническая работа была вложена, и как удачно всё сложилось.       Дождь на время утих, и царила погода, при которой влажность могла намочить не меньше леденящего ливня; по асфальту играли в догонялки водные ручьи, и изредка уже машины тревожили их своей ездой. Обувь приятно клацала по мокрому тротуару, и в голове проскользнула идея зайти в сквер, дабы проветрить совершенно засохший разум. Впрочем, ноги и сами давным-давно выбрали за него путь, свернув в нужный переулок, по которому он так привык проходить, каждый раз обращая внимание на мигающую вывеску старой булочной.       Он проходил мимо неё преступно много раз, и знал наизусть каждое обитое кожей и протёртое кресло, в лица запомнил продавщиц и пекарей; было совершенно некультурно, что он так ни разу и не зашёл внутрь, и даже не вспоминал замедлить шаг. Да и не то что бы он сильно любил выпечку, просто что-то было спокойное и тихое в маленьком заведении на углу нелюдимой улицы, куда ходят от силы десять человек в день.       На пустынных улочках сквера оказалось ещё тише; никто не желал гулять в такую погоду, и каждый шорох был слышен, словно шелестел в свой личный микрофон и озвучивался через вездесущую стереосистему. Свет молнии вдалеке озарил на секунду небо, а через пару мгновений дошёл и грохот.       «Скоро пойдёт дождь», — обречённо констатировал факт Юкичи.       Мужчина смотрел по сторонам, выискивая взглядом котов, но безуспешно. Даже птицы молчали в преддверии очередного громогласного рёва туч, а сверчки только изредка издавали сонный крик перед вынужденной из-за смены времён года смертью. Отливающее серебром небо отражалось в мокрых кирпичных дорожках и изумрудной пока траве (было недостаточно холодно, чтобы вянуть, и она продлевала свою жизнь до победного конца). Несмотря на это, непрекращавшиеся ливни стальным острием прошлись по деревьям и цветам, примяв всё к земле и обрезав ветви.       Один единственный кот внезапно мяукнул с бордюра: его пятнистая, трёхцветная шерсть была влажной, а мордочка выглядела крайне недовольной и уставшей. Юкичи уже встречал этого кота и, бывало, даже кормил, от чего в нём затеплилась надежда угостить несчастное и промокшее существо. Однако стоило приблизиться на расстояние двух метров, как кот спрыгнул и грациозным шагом пошёл вглубь сквера.       Стыдно признавать, но Фукудзава порядка минуты пытался за ним угнаться, пока тот внезапно не сорвался на бег и не скрылся во влажной траве. Преследование не увенчалось успехом, и пришлось принять поражение; он было развернулся и пошёл обратно на привычную дорожку, как увидел грузно сидящую на лавочке худую фигуру, откинувшую голову вверх и, возможно, даже спящую. Не лучшее место для сна. Тем более, когда ты лидер крупнейшей в городе преступной организации.       Тихим по старой привычке шагом мужчина пошёл к скамейке, хотя и не знал точно, чего хотел этим добиться и отчего не прошёл мимо. Вообще человек в здравом уме на его месте развернулся бы, но что ему, впрочем, терять? В тот момент, когда он шагнул вперёд, он уже принял решение в сторону ещё одной странной встречи.       На лёгкий всплеск лужи и движения мужчина не реагировал, а Элизы отчего-то не было рядом, дабы предупредить о возможной опасности. Он явно длительное время назад опустился с тяжестью железа на скамью и сидел тут неприлично долго в одной позе. Локти его лежали на спинке, в руке на святом духе держалась недокуренная промокшая насквозь сигарета. Такими же промокшими были вещи, и тех было несколько меньше обычного: халата не было, и на расстегнутой в пару пуговиц белой рубашке висел мятый чёрный галстук. Было видно, однако, что сырым всё было не от дождя, а от сильной влажности, стоявшей в последние дни.       Что-то непривычно печальное, жалкое и умиротворённое было в той расслабленной и усталой позе, в которой сидел всегда внешне активный и неприкосновенный Огай Мори прямо сейчас. Может, его даже можно было сравнить с мраморной скульптурой: вечно бледная, блестящая от влаги кожа, почти одинаковая с ней по тону рубашка, складки на которой картинно застыли, и невероятный контраст с чёрными, стекающими как нефть, волосами. Напоминало о том, что это живой человек, лишь слегка сбитое дыхание.       И эта статуя чему-то живому зашевелилась лишь когда на неё опустилась тень Юкичи, совсем уже не знавшего, как ненавязчиво разбудить или просто привести в чувство сидящее неподвижно изваяние. Как только алые пятна радужек забегали, а на лице появилась лёгкая выученная улыбка, от предыдущей лицеприятной безмятежности исчезла как минимум половина.       — Мне казалось, вы бросили курить порядка четырёх с половиной лет назад, — Фукудзава даже и не заметил, что помнил точное число лет с последнего раза, когда видел врача с сигаретой.       Мори не сразу понял, о чём речь, и помотал головой, осматривая собственные ладони; брызги осознания появились лишь после того, как он покрутил в руках разваливающийся табачный сверток. Юкичи не мог даже в теории предположить, что происходило в этой голове как ранее, во время лежания на скамейке, так и сейчас. Он в принципе не особо ясно представлял, как работал этот пытливый, излишне хладнокровный мозг. Как бы он удивился, узнав, что сам Огай тоже дословно не знал, что происходит порой в его черепной коробке.       — Ах, это. Не берите в голову: я лишь порой наслаждаюсь лёгкой ностальгией, — в усмешке не было столько скрежета, сколько было обычно.       Огай лежал на этой лавочке довольно давно. Ему также не повезло с трудоёмкой рабочей неделей, перебиваемой странными, уже отказывающимися отплывать, мыслями. Он не мог найти баланса между работой, мозговой деятельностью и раскладыванием по полочкам мыслей и чувств, и в момент, когда он во время совещания (что было уже совершенно невовремя) случайно ощутил внутривенный укол обиды за прилагательное «неприятная» относительно встречи, ему стало совсем несносно.       Первой идеей, пришедшей на ум, когда он решил уйти в тишину и трясину собственных мыслей, стал этот самый сквер, где ему не так давно впервые удалось получить лёгкое наслаждение погодными условиями: так он и пришёл сюда, не забыв оставить дома пальто, что бы потом не сидеть без него в ожидании скорейшей работы химчистки. Мори не подумал за время сидения даже сдвинуться, и, когда по привычке заучил наизусть пейзаж вокруг, а изменений более не увидел, смог погрузиться в собственное изнеможение целиком.       Он за это время, кажется, целиком запомнил схему, по которой крупицы накопившейся влаги стекали с одной дощечки скамьи на другую, собираясь вместе и снова расходясь порознь, порождая за собой ещё десятки капель. «Жизнеутверждающий процесс», — думалось ему, словно в этой схеме можно было увидеть отражение человеческой жизни и его собственной жизни в частности.       Не смущал его и проходящийся по ключицам и запястьям ветер; он не мог назвать это чем-то грубым, скорее поглаживанием, ибо касания холодного ветра были одними из самых нежных в его жизни, а другого, казалось, и не было дано.       — Неожиданно сентиментально для вас, — ответил Юкичи, смотря, как со скрипом шевелился ранее растекшийся по дощатой поверхности мужчина.       Отвечать на это Огай не стал, лишь вздрогнул от сырости, да случайно шмыгнул носом: сидение осенью на улице в одной рубашке дало о себе знать. Он вставал с насиженного места медленно, раскачиваясь и потягиваясь, поскольку суставы успели затечь сто раз, мышцы оцепенеть, а ногу и вовсе взяло судорогой, и с какой-то стати он был уверен, что его подождут. Впрочем, оказался прав. Фукудзава внимательно, оценивающе смотрел на маленькую игру одного актёра, каждое движение которого, как ему казалось, отдавало притворством.       — Вам в ту же сторону сегодня? — наконец спросил мужчина, поднимаясь на ноги и оценивая твердость каменной кладки.       Сигарета, а вернее её остатки, полетела в мусорное ведро, в котором лежала ещё пара окурков: что-то подсказывало, что и их скурил он. Довольно безответственно, а впрочем… Странным образом Мори, будучи вопиющим медиком, никогда особо и не заботился о своём здоровье.       — В ту же, в которую я всегда направляюсь домой, — безучастно ответил Юкичи, после чего мотнул головой; на нос ему упала капля воды.       Сумрачные облака, становившиеся всё темнее с приходом ночи, снова окатили землю своими плотью и кровью, пока лишь отголосками, однако с накатившим дуновением ветра падение капель учащалось. Всё вокруг посекундно серело, и краски не увядающей пока зелени смывались так же быстро, как под одежду забивался холод.        — Вот оно что. Мне казалось, вы живёте в другой стороне, — ответил Огай, наклоняясь к земле и шаря под скамьёй.       — А вас это интересовало? — ничуть не удивившись спросил Юкичи, куда более заинтересованный тем, что ищет собеседник.       — Чего ни приходится знать боссу Портовой Мафии, — его улыбка была даже излишне невинной для человека, безукоризненно признавшегося, что он намеренно разузнал место проживания своего, теоретически, противника.       Фукудзаве не сразу удалось распознать в искомом предмете свой собственный, отданный ранее в странном порыве зонт (которому он уже неделю не успевал найти достойную замену, из-за чего ходил по улице надеясь на удачу). Когда он осознал, наконец, в полной мере, что именно произошло, уже находился вне досягаемости начинающегося ливня. Глаз врача он впервые не нашёл: тот задал скорость шага и смотрел непрестанно вперёд.       — Как излишне сентиментально, — произнёс Юкичи, но не мог отрицать, что странным и детским образом был тронут: и это-то чувство лишь сильнее повергло его в ступор.       — Слишком? Вы так думаете? — это звучало, как риторический вопрос, но на деле Мори не отказался бы от честного мнения.       Шаги их ещё некоторое время подстраивались, будто они шли рядом в первый раз, и никак не могли привыкнуть к настоящей компании друг друга. В действительности же, это был самый интимный и чувственный разговор за их долгое время знакомства. Под этим чёрным зонтом их совместный силуэт теперь выглядел не только завораживающе и угрожающе: он начал представлять из себя единое целое, ведь сочетаться — ещё не значило сходиться в хоть каких-то точках соприкосновения.       Синхронный топот, хорошо слышимый несмотря на громовые раскаты и водяной хор, был перебит громким содроганием; и Юкичи вдруг вспомнил, что врач шёл в отсыревших брюках и рубашке. Тот даже не подал виду, что замерз, однако скрыть стука зубов и покрывшейся мурашками кожи не смог. Вины Мори в том, что естественные физические рефлексы вроде парестезии нельзя было подавить, не было: он стойко и бодро переносил остальные беды непогоды. Но смотреть на это было мучительно невозможно.       — Мне казалось, что врач должен менее халатно относиться к сырости и температуре в пятнадцать градусов, — со скрытой насмешкой произнёс Фукудзава, видя, как тот свободной рукой потирает продрогшую оголенную кожу запястья, мёртвой хваткой держащего зонт.       — О, когда я пришёл, было значительно теплее, — не помышляя ничего, ответил Мори, не пытавшийся также отрицать того, что совершенно озяб.       В попытке вспомнить погодные условия сегодняшнего дня Юкичи прокрутил каждый час, и единственным моментом приблизительного тепла ему показались одиннадцать дня, когда на полчаса выглядывало солнце, обманывая своей теплотой. Прошло с того момента уже исключительно много времени, и от мысли о таком долгом пребывании на морозе его самого пробрало до костей неприятным холодком.       Да, его никак не должно было волновать здоровье босса Портовой Мафии, но это не входило ни в какие рамки; тогда глава Агентства чётко убедил себя, что его беспокойство вызвано простым человеческим сочувствием к любому оказавшемуся в трудной ситуации живому существу.       — И вы сидели так с полудня?       — Кажется, что так.       Огай сбился со счёта времени. Не знал точно, сколько сидел в одной позе и что вокруг него успело за это время произойти, благо никто из сотрудников не стал его тревожить, вот он и не соизволил ни разу глянуть на часы: впрочем, темнело, а значит дело шло к шести. Его не интересовало сейчас, как долго он провёл в омуте серого вещества, ни на что это главным образом не влияло. Тем более что вещи, которые он силился обдумать и охватить разумом, так и остались не постигнутыми, а значит всё было зря.       Фукудзава недовольно фыркнул, но не дал слабины, и остальные реакции предусмотрительно скрыл от пытливых, плавающих взглядом по округе глаз. Стоя перед выбором между ехидным замечанием и сожалением, он выбрал снять с себя хаори и опустить на дрожащие худые плечи, не задумываясь в полной мере о том, что теперь у него не было ни одного средства защиты от назойливой непогоды.       На этот раз глаз Серебряного Волка найти не смог Огай: он вопросительно вскинул брови, пытаясь понять мотивы мужчины, а видел лишь густые седые пряди, вьющиеся сильнее обычного от большого количества влаги в воздухе.       — Вы взяли в привычку воровать мои вещи.       — Мне казалось, вы отдаёте их добровольно.       Кожу окутало теплом чужого тела, медленно распространяющимся по сосудам и впитывающимся в кожу. Он почти ощутил на себе касание ладоней и пальцев прежде, чем понял, что это странные шутки воображения, и удивился собственным эмоциям и их банальному своевременному наличию. Ткань предмета одежды слегка растянулась там, где были плечи Юкичи, и теперь нелепо собиралась складками по бокам из-за разницы в ширине грудных клеток и массе мускулатур.       Впрочем, внешний вид не имел никакого значения до тех пор, пока Мори знал, что получил в своё владение такой сторонний и такой дорогой из-за необычного владельца предмет. Он подумал о том, что зонт и накидка отлично сочетались, и отдал должное — подбирать столь незначительный предмет под цвет одежды было признаком появления чуткого вкуса. Да, точно, пропал тот премерзкий шарф, а значит, в выборе одежды Фукудзава точно развивался.       — Не хотите отдать мне ещё пару предметов одежды? — насмешливо спросил Огай, пытаясь увести разговор в другое русло, неспособный вынести этого сырого уныния.       — Может, мне сразу раздеться догола? — ответил мужчина, запахивая сильнее юкату: единственную свою защиту от холода.       — Что, так сразу? А я планировал постепенно лишать вас по одной вещи за встречу, — на ходу собрал слова Мори, не знавший, как правильнее ответить на вопрос, на который он и сам не знал однозначного ответа.       — Действительно планировали?       Слов не нашлось, как не нашлось и адекватного продолжения этому гиблому разговору. За них диалог закончила дорога: Юкичи замедлил шаг, а после и вовсе остановился у развилки. По этой дороге он всегда возвращался домой и должен был теперь так же уйти, однако что-то останавливало и держало на месте. Должно быть, это нежелание окоченеть под напором дождевой дроби, что же ещё?       Однако этот поворот был куда раньше того, на котором они разошлись в прошлый раз, на что Огай многозначительно осмотрелся, словно что-то осознавал в своей голове, и делал это неожиданно для самого себя.       — Знаете, я лишил вас почти всего гардероба. Позволите проводить вас? Иначе меня измучит совесть, — то была и ложь, и преувеличение, а впрочем, Фукудзава поймёт это сам.       — Не знал, что у вас таковая имеется, — ответил мужчина, но не дал отрицательного ответа. Он знал, что врач даже отказ не всегда воспринимает на свой счёт, а уж если ему что взбредёт в голову… Кроме того, где-то за скрипучей дверью чулана собственного разума он был не против.       И, не обсуждая координации движений, они свернули с дороги в сторону города. Дорога проходила по самым пустынным улочкам, то ли от нежелания мечника быть замеченным кем-то в компании врача, то ли от его жутчайшей нелюдимости. Тут ещё сильнее ощущался аромат смолы и мокрого асфальта, смешанный с осевшим, невидимым ещё из-за дождевой завесы, туманом. Изредка лишь их путь освещали фонарные столбы, и то лишь из солидарности и вежливости, будто им было стыдно за те, что перегорели с десяток лет назад и впали в вечную кому.       Теперь простая прогулка приобрела совсем другой оборот, когда они шли к дверям дома молчаливо ведущего по закоулкам мужчины, ни разу не ускорившего шаг несмотря на нелепость ситуации. «Случайная неприятная встреча» заплыла за буйки и стремилась к какому-то тёмному, скрытому за видимой тихой гладью, дну.       В тот момент, когда они свернули с дороги вместе, из речевого оборота внезапно пропали ядовитые высказывания и пререкания: Юкичи счёл нечестным оскорблять своего оппонента, благородно решившего проводить своего когда-то телохранителя до дома, а из гортани Огая с хирургической точностью достали пинцетом нарыв спеси. Вот только на замену всему этому не пришло ни одной достойной темы для разговора, и как бы оба ни пытались с бурлением в голосе издать хотя бы звук, ничего не выходило. Оставалось лишь обречённо кидать сожалеющие взгляды понимания друг на друга.       У них и ранее не было много общих тем для разговора кроме тех, в которых мнения их были параллельны друг другу, а сейчас жизнь, казалось, разделила их окончательно. Так, по крайней мере, это ощущалось. Вся эта странная затея вдруг начала отдавать гнусной бесполезностью и безмолвием высохшей капели. Тишина становилась невыносимой от того, как громко в ней отсчитывались синхронные шаги.       — О, боги, — всплеснул наконец врач, который не умел переносить такой гнетущей тишины априори. — Неужели нам настолько не о чем говорить?       С одной из крыш внезапно и звучно упало железное ведро, отбивая что-то тоскливое и похоронное, порождая взаимную, ещё более паскудную тишину. Взаимной она была как между идущими под одним зонтом так близко друг к другу и так неприкосновенно относительно себя мужчинами, так и между ними и окружившей их улицей, разочарованной невозможностью коснуться этой ночью ничьего тела. Всё застыло в недосказанности и дискомфорте, лишь дождевые капли продолжали избивать земной покров и изрезать скелет улиц. Немая сцена так и осталась биться в конвульсиях от насильного удаления голосовых связок.       И снова окончание самостоятельно избранной случайности приносило странное облегчение, суть которого нельзя было в полной мере передать словами. Они словно отбыли срок, дарующий возможности, на деле ограниченные отпечатком пережитой каторги.       На крепкой входной двери, обманывающей своим невинным зелёным цветом, были оставлены кем-то несмываемые узоры ромашек, прорисованных с чьим-то детским и самодовольным старанием: они слегка выцвели и были покрыты множеством царапин, а значит рисовали их уже довольно много лет назад. Овитая непослушной лозой стена жалобно требовала освобождения, и даже растения перед домом были, кажется, чем-то отягощены. Мигающая тёпло-жёлтым, тусклым светом лампа из последних сил старалась проявить на лицах мужчин мысли и чувства, но то был сизифов труд.       Разойтись молча было бы странно, но и слова с трудом выходили из лёгких, будто те заполнили водой до краёв.       — Быть может, это и не нужно, — со странным клокотанием выудил, наконец, Фукудзава, не готовый стоять более на пороге собственного дома.       До Огая дошло не сразу: он растерянно пытался понять, к чему была эта оборванная фраза, прежде чем вспомнил свой возглас усталого отчаяния, случайно вырвавшийся из уст по пути сюда.       — Не имеет смысла, или не обязательно? — не менее рвано спросил он, и это был один из немногих раз, когда речь его звучала алогично.       — Предоставлю выбор вам, — вдруг испытывающе ответил Юкичи, скрестив руки на груди и наклонив голову в бок.       Оба силились залезть куда-то за оболочку пытливых взаимных взглядов, но ничего так и не достали, а от того остались при собственных, всегда тысячу раз оспоренных догадках. И, наверное, в этот момент можно было молча разойтись, и на этом всё бы завершилось; странное совпадение осталось бы обычным странным совпадением. Но что-то дёрнуло Огая за хребет, и он со странной ухмылкой на бледном лице проурчал:       — В таком случае, до следующей непредвиденной встречи, Фукудзава-доно, — после чего кивнул головой в прощальном жесте и развернулся, прикидывая кратчайший путь домой.       Не оглядываясь, мужчина уверенно зашагал по тротуарам, неосознанно выбирая тихие и пустые улочки, где ничто не могло потревожить разум. Дорога предстояла долгая, но это совершенно не беспокоило, хоть обычно каждая минута расписанной жизни была на счету.       В голову ему не лезли никакие мысли, да и рано было для размышлений: ему требовалось на такие вещи куда больше времени. Он мог бы, конечно, опять отдаться ощущению бродящего по коже холодного циклона, такого несравненно нежного, но было что-то ещё более нежное в согревающей одежде, хранившей до сих пор тепло предыдущего владельца и аромат чайных листьев, так сильно отличавшийся от холодного запаха плитки и скрипучего запаха обтянутого кожей кресла. Мори лишь сильнее укутался в смесовую ткань в непонятой им самим надежде на то, что его рубашка впитает в себя травяной сбор. Тем более что накидка так хорошо сочеталась с зонтом.       А Фукудзава в это время отчетливо понимал, что хаори, как и зонтик, он уже не вернет; впрочем, что-то его прельщало в мысли о нынешнем боссе Мафии, хранящем его безвкусный (он был уверен, что так считал врач) жакет. Он было назвал это исключительно порадованным самолюбием, но внезапно это прозвучало исключительно грубо, еще более невежественно от того, как сказанная вслух мысль дробью прошлась по стенам дома. Юкичи не стал включать в доме свет и прошёл в замкнутое пространство комнат, куда больше внимания обращая на идущий за окном, не собирающийся прекращаться ливень.       Это погодное бедствие слушали они оба: один сквозь приоткрытую форточку спальни, а другой из-под укрытия сворованного зонта, который связывал их по странной причине куда больше, чем общее прошлое.       Дождь отбивал пульсом по поверхности улиц и стекался венами по ливнёвкам, словно превращал пепельные мёртвые переулки в живое дышащее существо. Ощущать себя частью этого действия было непривычно приятно, и босс Портовой Мафии целиком отдался этому чувству.       «Как хорошо, что впереди ещё два месяца дождей», — подумал Огай про себя и рассмеялся над собственной мыслью.