Американская мечта

В ту ночь звуки дождя за окном были громче всего: голосов, чьего-то радостного смеха и трели стационарного телефона, трубку которого на регистрационной стойке брать не торопились. Шёпот сливался с цокотом каблуков, раздражённые голоса – с шипением недовольных медсестёр. Мужчина изо всех сил заставил себя сосредоточиться на барабанящих по окну каплях: насколько твёрдо они ударялись о стекло, с какой скоростью скатывались вниз и так далее. Они были похожи на слёзы. За окном собрались гурьбой люди. Давка была страшная, похожая на общественный транспорт в час пик: того гляди чья-то нога, облачённая в грязный кроссовок, приземлится тебе на носок новой светлой обуви. Люди стучали по стеклу, нервно улыбались и что-то тараторили, стремясь проскользнуть через частную охрану на входе, как будто тяжелая фотокамера, неловко прикрытая полами пальто, была лишь аксессуаром вроде дамской сумочки. Салим хмыкнул, ощутив, как внутри всё зажгло. Для репортёров Джейсон Колчек был ещё одним красивым, звучным и дерзким именем, которое идеально могло вписаться на первую полосу и заявить о себе, как говорится, per se. Соперники и коллеги по спорту, едва услышав дребезжащее «дж» представляли себе гул мотора, с которым автогонщик каждый раз победно пересекал финишную линию. Блестящие победы и мастерство воспевались газетчиками с завидной регулярностью. Об «американской мечте» - так его назвали в «Таймз», не писал разве что ленивый. Для них он был Джейсоном Робертом Колчеком, неуловимой тенью, легендой, яркой звездой на небе автоспорта. С друзьями было немногим проще: для них он был просто Джейсоном, реже – Джеем. Если отпускал слишком много сальных шуток и переступал чьи-то личные границы, звали по фамилии. Шипя, брызгая слюной. Для Эрика же был сыном, которого у него никогда не было и не будет, ребёнком, в котором бушевал азарт и горела искра. Кинг говорил, что её всегда хотелось подкормить керосином. Но для Салима… Для Салима Колчек был ближе, чем кто бы то ни было. Соперник, соратник, друг, любовник – в этих ипостасях он существовал неизменно практически всё время, что они были знакомы. Он не перетекал из одного в другое, оставался по сущности всё тем же, и это, видимо, удивляло Османа больше всего. Он подстраивался, как опытный и умелый водитель, не давил гашетку, как сумасшедший, но и не давал по тормозам. Делал всё в своём фирменном колчековском стиле… Кто-то тронул его за плечо, отвлекая от мыслей, и Салим заторможено поднял голову. Звуки внутри здания стали неожиданно громче, чем льющий снаружи ливень. Это было неприятно: словно кто-то сделал попытку залезть к нему в голову. - Салим Осман? - спросил человек в белом халате. Тон его голоса был безучастным, спокойным, но мужчина был благодарен за это: криков и слезливых соболезнований он наслушался вдоволь за прошедшие пару часов. Ночные смены никто не любил, как и внезапные потрясения. Автогонщик потёр руками горячее лицо и, наконец, кивнул. Доктор уткнулся в папку и зашелестел бумагами. - Доставили в двадцать четвёртую. Если состояние стабилизируют, вам сообщат. Сейчас работает команда хирургов. Салим только кивнул и вновь коснулся ладонями горящих щёк. Можно подумать, в обратном случае его не поставят в известность!.. Он не любил медперсонал этой больницы, но это была лучшая клиника в Штатах: в ней когда-то лежал один из самых талантливых гонщиков мира. Возвращаться сюда было тошно. С этим местом было связано слишком много страшных воспоминаний: тех, о которых не упоминают в разговорах даже вскользь, стараясь деликатно перевести тему на что-нибудь нейтральное. Салим просто чувствовал, что не был готов ворошить только-только унявшееся сердце, иначе оно не выдержит и просто разорвётся, но грёбанное дежавю волей-неволей возвратило его на годы назад, когда выражение "подставить плечо" приобрело для него буквальный смысл. Тогда Эрик заново учился ходить и самостоятельно есть, орал по ночам от фантомных болей, был на антидепрессантах и дважды пытался покончить с собой. Салим сгорал от чувства вины, губил карьеру, чтобы быть рядом двадцать четыре на семь, и курил по меньшей мере пачку сигарет в день. Об изнанке автогонок никто не знает лучше тех, кто в них участвует. Пизже, чем участники, разбираются только те, кто вышел с травмами в тренерство. Это было тяжёлое, мучительное время для них обоих, только-только вошедших в колею и притерпевшихся друг к другу. Срослись кости, зажили раны, краски вернулись в мир в приглушённых тонах. Сердце тоже потихоньку утихло, чтобы в конце концов заглохнуть, как старый мотор, и отправить чувства на самую последнюю полку в гараже, куда никогда не заглянет ни один, даже самый опытный, автомеханик. Вот так медленно, выверенно, шаг за шагом оправился каждый из них. Эрик научился ходить – Салим научился жить. Не было обид и недомолвок, существовали лишь разные взгляды на жизнь. Они пересекались на заездах: Эрик вышел в свет уже как тренер, а Салим двинулся на передовую, срывая международные награды так легко, как будто это не стоило ему никаких усилий. Никто из них не отрицал, что та авария изменила всё между ними, но в одном они с Эриком сходились безоговорочно: нельзя позволять Джейсону наступить на те же грабли. Пусть рвёт и мечет, пусть выходит из себя и не отвечает на звонки сколько угодно, пускай хорохорится громкими заявлениями журналистам, но только пусть не сходит на скользкую дорожку тяги к адреналину. Когда отключается голова, телом управляют только эмоции. Слова, которые Джейсон заучил наизусть и декламировал Салиму, передразнивая эриковский тон речи. Слова, смысл которых он так и не понял. Салим предупреждал его. Потом просил, требовал, умолял - всё было бесполезно. Они перебранивались, цапались и еблись, как давно женатая пара, но ни в какую не уступали друг другу, отталкиваясь, как два магнита с одинаковыми полюсами. Салим обмозговывал каждый тренировочный выезд перед главной гонкой этого лета, читал досье каждого европейского гонщика-чемпиона и прорабатывал для Колчека тактику, анализируя ошибки. Джейсон зациклился: он хотел лишь победы, и каждый раз упирался лбом в ворота, будто баран. Скрипя зубами, делал, что сказано, но в своём, особенном стиле. Он ждал, что прокатит и в этот раз. По итогу случилось всё так, как никто не ожидал: прокатило его в том, что осталось от гоночного болида, а после - врезало в ограждение с такой силой, что дыхание задержал весь стадион, включая спортивных комментаторов и команду ремонтников, ожидающих авто на замену покрышек. На красной униформе с белыми вставками, закованной в металлолом, было на удивление легко увидеть кровь и обломки костей. Алые капли впечатались в папиллярные линии. Салим устало потёр их большим пальцем и подумал, что эта картинка теперь всегда будет стоять перед его глазами. Эрик шагнул за порог в ноль сорок по Нью-Йорку, скрипя по гладкому полу промокшими лакированными туфлями. С его пальто капала на пол вода. Волосы были точно такими же мокрыми: светлыми слипшимися прядями они спадали на его хмурый лоб. Салим выдавил из себя испуганную улыбку, чуть подняв голову. Боги, как жалко он себя чувствовал! Даже это маленькое действие отзывалось в нём глубоким чувством вины, которое сдавливало грудную клетку и напрочь отсекало разум. Боль и только боль заполняли его голову и тело. Эрик преодолел расстояние между ними в несколько широких, нервных шагов. - Как он? Осман попытался переформулировать то, что сказал ему доктор, но смог сказать лишь бару бессвязных слов. Эрик прекратил его потуги объясниться и звучно опустил широкие ладони ему на плечи. - Тебе надо привести себя в порядок, - заключил он. - Ты полагаешь, сейчас самое время? - хмуро заметил Салим. Эрик сжал губы, и гонщик сгорбил спину под его внимательным, почти жалостливым взглядом. Это было выше его сил – видеть, чувствовать, что кто-то ободряюще хлопает его по плечам и рассыпается в минутной искренности; Осман не тот, кто заслуживает чьей бы то ни было печали. Смерть не дышит ему в губы сквозь кислородную маску, не стоит над его койкой, с тоской разглядывая изломанное тело. Она присела рядом с Джейсоном и крепко держит его безвольную руку. Салим не выдержит, если ещё хоть единая живая душа начнёт соболезновать ему. Поэтому он двигает пересохшим языком, складывая буквы в слова: - Не надо. - Я тебя и не жалею, - фыркнул Эрик, срывая с плеч сырую одежду и суетливо отряхиваясь, - с этим ты прекрасно справляешься сам. И не говори мне, что я не прав – знаю тебя слишком хорошо. Сейчас начнёшь прокручивать в голове все возможные исходы событий, дойдёшь до мыслей о том, что можно когда-то что-то было исправить, чтобы этого не случилось. Салим хмуро произнёс: - Стратегия невозврата. Эрик вздохнул и скользнул на диван. - Он сильный, - негромко сказал мужчина, приземляясь рядом, - выкарабкается. Чёрт, Салим, наш мальчик поцелован удачей, а ты, небось, уже успел его похоронить и дважды переписать поминальную речь. - До поминок я ещё не дошёл. - И не надо, - не сбавлял обороты Эрик. Он был совершенно точно взволнован, однако всеми силами старался не показывать этого. Тренер достал небольшую флягу из внутреннего кармана пальто и протянул её Салиму. Его рука дрожала. - Что это? - Портвейн. Портвейн. Осман вскинул бровь, недоверчиво уставившись на блондина. Эрика ничуть не смущал его осуждающий взгляд, даже напротив: такой реакции он, казалось, и ожидал. - Ты ничем не можешь ему сейчас помочь. Поверь: когда Джейсон проснётся, последнее, что ему нужно будет увидеть – это седые волосы на твоей голове. Сцепи зубы, терпи и верь в профессионализм врачей. Салим неохотно принял флягу из холодных мозолистых рук. - Когда ты успел стать таким прагматичным? Эрик прыснул. - От тебя наслушался. Ногу на гашетку, руку на руль, голову в песок – и умрёшь бесславной смертью. Глупо лезть на рожон с голой задницей, помнишь? Салим сделал несколько достаточно больших глотков. Тони скользнул на язык мягким ореховым вкусом, прокатился вниз и обдал теплотой пищевод. Обычно он не пил такой алкоголь, но в этот раз просто не мог ничего поделать. Эрик был прав как никогда: нужно было привести себя в порядок. Эрик взял флягу и тоже приложился к горлышку губами. Выждал немного и, шмыгнув носом, осторожно спросил: - Что случилось на трассе? Салим хмыкнул. Всё было непредсказуемо и в то же время до смешного ожидаемо: Джейсон вышел впереди Де Шона – решил покрасоваться, повиляв задницей у того перед лицом аккурат за сто метров до финиша. На повороте носовой короб задел заднее левое колесо, и болид Колчека развернуло, втемяшив во внешнее ограждение. Машину отрикошетило от забора и раскрутило, как лопасть вертолёта, протащив ещё несколько метров. Металлические обломки летели в стороны, как большие чёрные снежные хлопья. Салим заметил, как скользнули вниз уголки губ Эрика: всего на мгновение, а затем его лицо вновь стало задумчивым. - Ясно. Говорить что-то казалось лишним, но Кинг явно не собирался молчать. Это раздражало, заставляло тупую, ядовитую злобу добавляться к чувству вины и портвейну внутри. Осман, пожалуй, впервые чувствовал себя настолько беспомощным. - Я знаю, что ты не хочешь, чтобы он ступал по моим следам. Даже врагу не пожелаю испытать то, что мы с тобой прошли. Но эта авария… Она оставит на нём след, понимаешь? Оставит так же, как сделала это со мной. Мы должны быть рядом с ним в это время. Нахер наши с тобой разногласия, мы нужны ему оба. Голос блондина звучал глухо, уныло, как старое радио. - Мы не можем быть готовы к любому исходу, но должны постараться. Даже… Даже если некролог Джейсона выйдет к завтрашнему дню. Салим возвратил взгляд к окну. Дождя не было. Газетчики поутихли, осознав, что максимум, чем им придётся довольствоваться этим вечером, так это унылой миной Салима Османа – выдающегося гонщика, которому приписывают роман с едва вошедшей на мировой пьедестал «американской мечтой». - Ты всегда дерьмово находил слова поддержки, Эрик. Кинг встал, накинул пальто, хлопнул его по плечу и задержал ладонь. - Не читай завтра газет, ладно? А после встал и ушёл. На часах была половина второго.