Порнозвезда

      Тот, кто потерял всех своих дерьмовых любовников, кто купил его сексуальность за деньги, кто заставлял сознание галлюциногенными нитями вырисовывать красивые эскизы лучшего будущего, кто вваливался к нему в комнату поздней ночью и просил быть рядом — всё это Ран.       Манджиро замер у стены, взглядом встречаясь с пламенем в глазах оттенка цветущей глицинии.       — Ты не поверишь, — криво усмехнулся Ран. — Я пытался договориться с охранником, но тот не хотел пускать меня к тебе, — Хайтани послабляет узел своего галстука и расстёгивает рубашку, — но этот недоумок всё стоял на своём. Даже не знает, кто ему платил.       — Джаред? — в голосе Майки, безразличного и холодного Майки, проскользнула печаль. Он прекрасно помнил старика, который за последние несколько месяцев не раз был его собеседником. Единственный, кто казался нормальным во всем этом продажном и пропитанном ядовитой отравой, обществе.       — Завтра назначу нового.       Если бы Майки ответил хоть что-то, Ран заметил бы его дрогнувший голос, поэтому рот его на замке.       Ран был тем, кто показал Майки лучшую жизнь, за которую приходилось платить, а после запер в клетке этой зависимости. Манджиро не прожил бы и нескольких дней без возможности вкинуться. Ломало жутко.       Шаткие нервы сдавали, когда Хайтани приходил пустым. Как сейчас.       Сано помнит светящиеся лица девчонок-официанток в этом заведении, как заискивающе они высматривали отголоски внимания от Рана, но тот лишь холодно улыбался. Они готовы были ложиться с ним где угодно, а он, по какой-то причине, выбрал Манджиро.       Но Манджиро никогда не выбирал его. Майки всё это ненавистно.       — Как повеселились? — после нескольких секунд молчания, всё же последовал очевидный вопрос.       — Ты разыгрываешь сцены ревности? — окончательно испортив гостю настроение, интересовался Майки. — Ты спишь с девушками, Ран.       — И ты решил меня удивить и начать самовольничать? — подозрительно довольным тоном, уточнил Хайтани. — Мне жаль, что за твою ошибку приходится расплачиваться мне. Таких полезных людей, как Санзу, ещё поискать.       Сложно разобрать, что именно почувствовал Майки, услышав эти слова.       Бесчисленные воспоминания белокурого паренька, улыбающегося ярко только ему, хранились где-то за стенкой, воздвигнутой между социальным миром и собственным «я». Своеобразный солипсизм спасал временами, замыкая Майки в индивидуальном бытии.       Но сейчас стена медленно исчезала и у Манджиро болезненно тянуло в груди от одной мысли, что Санзу отправился вслед за Джаредом, только в обратной последовательности.       Сано осознал себя бредущим босиком по дороге, а под ногами разливались реки чужой крови. Крови тех, кто был хоть как-то ему близок.       Полные карманы Хайтани никогда не вернут их к жизни, так теперь он посмел отнять последнее, что у него осталось.        — Как ты знаешь, я могу взъебать тебя здесь и сейчас, — не отводя взгляда полного колючей ненависти, пригрозил Сано. — Не зазнавайся, Ран. Где он?       — А на меня ты так ни разу не смотрел, — томно прикрыв глаза, печально ухмыльнулся Ран. — И не переживай ты так, жив он. Но, — взгляд Хайтани темнеет, словно небо застилает грозовыми тучами, — надеюсь, усвоил урок. Вы оба. — чуть погодя, добавил Ран.       — Думаю, нам пора обновить правила договора, — разувшись и направляясь к кухне, заявил Хайтани.       — Не усложняй мне жизнь, — просит Манджиро, ему всё это абсолютно ни к чему.       Для того, кто бесчётное количество раз думал о суициде, не создавая из своей жизни великую драму, это пустая трата времени. Он готов проглотить и переварить всё, кроме жалких попыток шантажа.       — Не заставляй меня делать это, — достав из холодильника одну из банок пива, диктует Ран, открывая её.       Такой алкоголь выглядит слишком дешёвым на фоне Рана и Майки прекрасно знает это. Но сам Манджиро не старается держать марку, поэтому ему без разницы, что пить.       — Когда мы были детьми, — начинает Ран, — нам с Риндо мать раздобыла клавесин, чтобы мы тренировались и в будущем играли на церковной мессе. Он был старым, но древесина, украшенная золотыми кромками по бокам, сохранилась великолепно. Пасторальная композиция, которую меня заставляли отыгрывать день ото для, олицетворяла абсолютное умиротворение: сцена с нимфами и сатирами, развлекающимися на зелёной поляне.       Майки слушал внимательно, словно ожидая какого-то логического завершения.       — Он был не нужен мне, — сильный удар кулаком по столу заставил напрячься, — но когда новый ухажёр матери пытался дотронуться до него, я сломал ему эти пальцы, — Майки уже догадывался к чему сравнения. — Ты — мой клавесин, Майки!       Сконцентрировавшись, спокойно договорил Ран, а после опустился на стул и вытянул руки перед собой, призывая Сано подойти, чтобы тот обнял его.       В глазах Манджиро, Ран такой же ненормальный, как и он сам.       Они обоюдно, последовательно, безутешно отдают свой голос за вечность с тем, кто просто — «привычка», вместо невинных фланелевых фантазий о чистой любви.       В комнате больше никого.       Только они, обнявшись, с разорванными сердцами и нестройным звуком ударов под грудной клеткой. У Рана — ускоренные, у Майки — ровные. Возможно, Хайтани болен, ему бы провериться, голову вымыть изнутри и душу, желательно, тоже.       Момент разорван женскими воплями, а после выстрелом свинцовой пули. Зловещая обстановка не пугает, и скорее кажется уместной.       — Я не буду вечно подчищать за тобой, — из дверного проема донёсся голос Риндо.       — Совсем забыл, — невинно выглядывает из-за спины Манджиро, Ран, — и, спасибо, — говорит так буднично, словно брат принёс ему ключи от квартиры, что он забыл дома.       Дверь закрывается так же тихo, ностальгически провожая гостя едва слышимым хлопком.       Видения одиночества отступили на второй план с тех пор, как Ран здесь.       Майки, может им и не заинтересован, но само его присутствие дарит покой.       — Не против, если я останусь? — Хайтани спрашивает вкрадчиво, словно боясь отказа.       — Раньше тебе не нужно было моё разрешение, — Майки даже удивляется и по инерции хочет заглянуть в глаза. А перед ним Санзу, такой болезненно-печальный.       Никто не разрешал Харучиё так нагло врываться в его душу. Манджиро протестует из последних сил, но, вспоминая как возносился от касаний Санзу, обвиняет себя в самом подлом лицемерии.       Он целует Рана, обвивая руками и усаживаясь на его колени, лишь потому, что здравый рассудок помахал на прощание.       А перед ним, словно всё ещё Санзу. _____       На фоне роскошной и мягкой кровати это красивое лицо, очерченное ровной линией скул и немного взъерошенными волосами, создавало впечатление смеси сурового и аристократического.       Даже при слабом свете лампы, Ран всё ещё красив.       Манджиро всерьёз, протестуя против собственного поражения, и испытывая отторжение действительности, внемля слабым отзвукам души, отправился в полуночное путешествие, длиною во всю оставшуюся жизнь.       К счастью, Ран спит крепко.       В последний раз закрывая знакомую дверь, он проверяет бумажник и мобильный, который выбросит в ближайший мусорный бак.       Короткое: «не ищи меня», — для Санзу и телефон отправляется в утиль, а его хозяин скрывается из виду.       Узнав о его исчезновении, вероятно, Харучиё обретёт спокойствие. Он из тех, кто не умея плавать, бросится с моста следом за утопающим Манджиро, а Сано прекрасно и на дне, и спасать его не нужно.       Они не нужны друг другу. Чтобы жить, Санзу должен избавиться от привычки слепо поклоняться призраку, продающему себя по кусочкам. Тяга или неизбежностью? Пора заканчивать доводить себя до очередного нервного срыва.       Пятнадцать минут на такси и Манджиро среди толпящихся в аэропорту людей. Ближайший рейс — Нью-Йорк и Сано широким шагом перемещается, чтобы приобрести билет.       Границы кричат — «до скорого», но возвращаться в планы не входило, а впереди новая жизнь, с сухого чистого листа. ______       Харучиё давно закрылся от сожалений.       Он выходит на улицу. Из-за высоток не видно солнца, а уши заткнуты музыкой. Проходя очередное авеню, проверяет навигатор на телефоне и бросает взгляд на многооконное офисное здание, подпирающее другие такие же.       Напротив кондитерская и он подумывает: «не купить ли чего вкусного на ужин?», — рассматривая красивую тротуарную плитку.       Он считает, что уже совсем не молод, чтобы часто баловаться сладким, но его «почти тридцать» — совсем не старость.       Моменты прошлого больше не пожирают душу, а он не агнец какой-нибудь в самом деле.       В летних полях под Нью-Йорком цветов больше, чем он видел в Токио за всю жизнь. То солнце, что светит в душе, что привело его в новую жизнь — не проблески существования, а освобождение от всех оков.       Парень в синей робе на ступеньках подметает территорию, а волосы его уже не идеально-белые.       Чёрные, под стать глубине глаз. Под стать проклятому умершему дракону, символикой выгравированному на шее. Под стать прошлому, которое уже не заражает кровь, не заставляет просыпаться в ужасе посреди ночи и не преследует.       — Я же просил не приходить раньше. Меня не отпустят до конца смены.       После этих слов с укоризненной интонацией, Санзу не смог сдержать улыбки.       — Если поцелуешь меня, обещаю не пялиться на тебя оставшийся час.       Майки кривится от раздражения и глаза закатывает, и: «да как же ты бесишь иногда…» — уверенно шагает к Санзу и целует быстро, лишь бы тот не мешал ему трудиться.       — Пока и так сгодится, — оценивает Харучиё и отходит, как и обещал. — Я бы попросил ещё раз… — хочет пошутить Санзу, но встречается с убийственным взглядом Майки. — Ладно, дома продолжим.       В один момент всё получилось, как и должно было произойти.       Санзу хотел бы увезти его подальше, но в итоге бросил всё и последовал по едва не остывшему следу Манджиро.       «Так было нужно» — говорит себе и нисколько не жалеет.       И если бы кто-то спросил: «счастлив ты там?» — он бы ответил, не задумываясь:       — Да.