Умереть в другой день

      Раздражающий звук около самого уха, вмиг острием проводит по полотну блаженного мира, от чего тот рвется на лоскуты и возвращает в бытие; мелодия будильника словно дразнит, демонстрирует власть закрепившейся системы, — которая поглотила всю жизнь и не оставила выбора, — и способность сменять измерения по определенному времени. Не в силах противостоять тому, что затянуло с самого первого вдоха, младенческого крика и не отпустит до последнего издыхания, он тянется рукой к телефону и проводит пальцем вправо по дисплею. Тяжелые веки с трудом открываются, голова налита свинцом, конечности затекли, а перед глазами — размытые пятна вместо четких объектов. Взяв очки в черной оправе с тумбочки, Дима по привычке протирает стекла краем пододеяльника, надевает их и пробегает взглядом по темной комнате. На улице только начинает светать, за окном еще можно увидеть тускло светящийся фонарь, вокруг которого собрался бумажный мусор, пролетевший несколько метров от урны, опрокинувшейся из-за сильного ночного ветра, что только недавно утих. Вставать не хочется совсем; ему бы пролежать так целый день, а лучше вечность, переворачиваться с боку на бок, читать ленту новостей и безразлично смотреть в стену, пока за окном бушует зимняя стихия, а дома теплота и спертый воздух. Но сегодня ненавистный понедельник, в офис к восьми и он будто уже чувствует, как тело передергивает от холода, как руки коченеют в карманах, а кожу щиплет морозец. Стиснув зубы, резко двигается корпусом вперед, а после опускает ступни на пол, ведь знает, что полностью подвластен злополучному механизму.              Выйдя из комнаты, видит уставшего и натруженного Антона, только что освободившего ванную; он зевает, по привычке прикрывая рот рукой, и запускает пятерню в волосы, приглаживая мокрые пряди, с которых капает вода и сразу же впитывается в ткань кофты с вытянутой горловиной, что демонстрирует яремную впадину и острые ключицы. Они здороваются кивком, Позов желает спокойной ночи, в ответ получает: «Хорошего дня», и наблюдает, как парень скрывается за дверью. Сам же он, быстро справляется с утренними делами, наспех завтракает кофе с бутербродами и, посильнее закутавшись в шарф и натянув шапку чуть ли не до кончиков ушей, покидает квартиру. Спустившись по присыпанных солью ступеньках, выпускает пар изо рта и сворачивает по дороге к метро; под ногами хрустит снег, а в нос ударяет свежестью, окончательно убирая былую сонливость. Быстро минув нужное расстояние, он останавливается у самого входа, глядит на дисплей, подмечая, что сегодня он раньше на существенные пятнадцать минут, чем обычно, потому решает пройтись пешком до следующей станции или еще дальше, ибо так хочется хоть что-то изменить. Хоть одну блядскую частицу этой неизменной рутины, где дни по часам расписаны, где все маршруты истоптаны, где в бетонных строения он потерял себя.              Запутался давно в этих бесчисленных шестеренках, пружинах и спусковых механизмах, пытаясь переделать, исказить и сломать, но пальцы лишь зажевало меж зубчатых колес, да с такой силой, что желание лезть пропало. Диму все продолжала греть мысль, что когда-нибудь получится и он сможет совладать со всем этим, но спустя время понял: его верхушка — это след крови на отполированной стали и избитая тропа. Это график пять на два с трехнедельным годовым отпуском, это в офис к восьми, чтобы стать на место менеджера по продажам, в чем и заслуги его как таковой нет, ведь взяли по хорошим родительским связям; он до сих пор помнит, как отчислился из университета потому что осознал — не потянет, и явился на семейный суд с повинной. Когда жизнь еще могла быть ему подвластна, в силах было пробовать новое и не задумываться, искать наяву то потаенное в душе, он отступил позорно, встретившись лицом с первыми серьезными трудностями и масштабными переменами. Не смог пронести на сражение меч с исписанной рукоятью, потому заколол себя сам. И теперь единственное, что имеет — клиентская база, расписание встреч в переговорном зале и вазон на столе. Не хотел такой жизни, совсем не хотел.              Позов идет быстро, почти срывается на бег, стоит тревожным мыслям заполонить чуть ли не весь разум; пинает ботинками камешки и обломанные ветки, перебирает мелочь и бумажный мусор в кармане куртки, вновь и вновь сворачивая за углы, дабы сократить путь. Он не заметил, как прошел нужную станцию, потом еще одну и еще, а времени уже впритык и нужно успеть добраться до следующей. Миновав вход парка, через который дойти быстрее всего, почти что врезается по невнимательности в стоящее перед ним дерево, остановившись от него в двадцати сантиметрах; подняв голову вверх, отходит и скользит взглядом от самой верхушки до места уходящих под землю корней. Еще растущий, черешчатый дуб с толстым стволом и массивными ветвями, устеленные снегом. Он стоит не шевелясь, будто сам стал закован в кору, а перед глазами фотокарточки десятилетней давности и в груди трепетно щемят воспоминания. Словно стая бабочек окружила его, заслоняя прямые солнечные лучи, оглушила звуком машущих крыльев и поразила разностью и красотой узоров, но стоило протянуть руку в попытке притронуться — они упархивали мгновенно, вовлекая за собой в нескончаемые гонки, где победа заведомо известна и ни одно решение не изменит ход игры. Единственное, что Дима может — оставаться здесь, рассматривая дерево, что идентично с тем из его неоднозначного прошлого, норовя вернуть хоть частичку былого времени, пока его душа медленно распадается на атомы.       

***

             Димка сидит на стуле сгорбившись над тарелкой супа и нехотя вылавливает кусочки картошки из бульона, а кругло нарезанную вареную морковь выкладывает на блюдце; его обед уже давно остыл, аппетита совсем нет, но он вынужден продолжать пытаться доесть свою порцию. Он то и дело отвлекается на бордовый ковер с необычным орнаментом, на красивые хрустальные посудины, стоящие за стеклом в серванте, на колышущийся белый тюль около стола. Прислушивается к играющим по радио песням Цоя, что будут звучать из динамиков до самого вечера, ведь сегодня — день памяти, пятнадцатое августа и ровно пятнадцать лет с даты смерти; особо не зная слова, только покачивает головой и постукивает пальцами по дереву, застеленным клеенкой в цветочный принт, отбивая ритм. Но больше всего его внимание приковывает вид из окна: сидящий голубь на откосе дома напротив, резвящиеся на площадке дети, — с которыми он знаком, с парочкой даже хорошо общается, но последние их прогулки показались ему скучными, потому не сильно завидует свободе ребят, а просто наблюдает за ними, — и виднеющиеся вдалеке дерево, что так и манит к себе. Димка проходил около него всего пару раз; засматривался на долгие пять минут, что казались мгновением, изучая каждый узор на стволе под недовольные вздохи родителей, восторгался его могуществом как в последний, ведь старшие бывают в той части района редко, а самому пойти не разрешают. И кажется, что сколько бы не пробыл перед ним, все равно вернется вновь; словно корни проросли в сердце, венах и артериях, а листья — в легких, став частью организма.              Не отрывая взгляд от пышной слегка колыхающейся кроны, потерял счет времени, и казать начало, что уже полностью сроднился с ним, а в груди разгорелось необъяснимое чувство и желание оказаться ближе и наконец унять свое любопытство, простоять в тени ветвей долго-долго, до темноты, пока его не начнут искать. Быстро закончив с супом, чего не удавалось сделать до этого, встает из-за стола и бредет на кухню, довольно неся пустую тарелку в руках, а когда мама хвалит за выполненную просьбу — и вовсе расплывается в улыбке, но не от гордости за самого себя, а от предвкушения прогулки, которая вот-вот должна состояться. Через несколько минут он стоит перед зеркалом, поправляя козырек кепки синего цвета, потуже завязывает шнурки на кроссовках и выбегает из дома, чуть не запнувшись о порожек двери. Выйдя на улицу, еще раз решает посмотреть в свое окно, в котором, на счастье, не оказалось силуэта, а после быстро скрывается за домом и устремляется по дороге к пустырю; сердце бьется сильно, каждый шаг — удар, переживая, он обещает задержаться не больше, чем на полчаса. Когда же подходит ближе, прищуривается и озирается по сторонам, замечая лишь одну незнакомую фигуру, сидящую прямо на ветви; Димка, предварительно чуть замешкав, ведь не ожидал увидеть здесь еще кого-нибудь, смотрит прямо в спину, задрав голову, и отзывается первым, переборов внутреннее стеснение:              — Привет, — молвит с надрывом и в то же мгновенье встречается взглядом с чужими зелеными глазами, что заостряют внимание на несколько секунд, а затем следует ответное: «Привет». Перед ним сидит мальчик в красивой слегка потертой футболке с изображением Человека-паука, вываренных джинсовых шортах и коричневых сандалиях с носками, на лоб ему спадают вьющиеся пряди волос, а в правой руке он держит полиэтиленовый кулек с яблоками и одним огрызком; смотрит пытливо, с вопросом, и качает ногой в ожидании, потому пришедшему приходится продолжить: — А… а как ты туда залез?              — Да легко, — он подвешивает пакет на обломанную маленькую ветку и быстро спрыгивает с трехметровой высоты на землю, приземляясь на согнутые в коленях ноги, с множеством синяков и ссадин, причина которых становится ясна. Поправив одежду, жестом подзывает к себе, и начинает объяснять: — Сначала ставишь одну ногу сюда, — указывает мыском кроссовка на отслоившейся кусок коры, что, хоть и не выглядит надежным, но вес выдержать может, — потом обхватываешь руками ствол и подтягиваешься, а другой нужно попасть в эту ямку и еще раз подтянуться, а тут уже до ветви достанешь, возьмешься в этом месте и снова подтянешься, — повернувшись, встречается с лицом напротив полным непонимания. — Короче, смотри, — решает показать на своем примере, потому шустро карабкается вверх и лицезреет вниз уже сидя.              — Ага, вроде дошло, — говорит Димка, хоть и ничего не вразумил с пояснения, а когда тот показал, как все выглядит на практике — вовсе запутался, но ударят в грязь лицом и обнажать свою слабость и страх перед высотой, пусть и небольшой, совсем не хотел, потому подошел ближе. Трудности начались сразу: нога соскальзывала с выступа коры, руки, обхватившие дерево, не могли подтянуть тело из-за физической неподготовленности, а другая нога никак не попадала в злополучное углубление. Несколько минут — вечность, сотканная из неудачных попыток и неутихающей злости на самого себя, что разбивалась о землю раскатами тяжелого дыхания; бросить хотелось после первого десятка безуспешных потуг, наплевать на все это и вернуться в свой двор, но он все продолжал пытаться, стиснув зубы, пока конечности не стали подвластны и не вытянули его на жалкие полметра, чего было достаточно, чтобы ухватится за ветвь. Последний рывок, рука мальчика, подстраховавшая, чтобы не упал, и он преодолевает свою беспомощность ценой стертых ладоней и ноющих мышц, отдышки и красных щек, на которых уже высохла соленая полоса, оставив след.              — Это тебе за старания, мне все равно самому не съесть, — он протягивает яблоко с поблескивающей на солнце красной корочкой, дружелюбно улыбаясь. Димка благодарит, принимая фрукт и в ту же секунду вгрызается в него, ведь успел проголодаться, но прожевывает он не плод, а клубившиеся в груди страхи и неуверенность, расщепляя те на молекулы и заталкивая так глубоко внутрь, что не выберутся больше.              — Я Дима, — держа пальцами уже черешок, обрывает тишину первым и, переведя взгляд с зеленой листвы, встречается с такими же глубокими по оттенку глазами.              — Антон, — не успевает ответить на рукопожатие, как слышит крик матери из окна соседнего дома, зовущего идти к себе; по спине проскочил холодок, а мысли сбились в один большой ком раздумий про то, где он уже успел нашкодничать и чего ждать по возвращению. В миг оказавшись на земле, он успевает лишь попрощаться и сказать, мол, завтра тоже будет здесь после полудня, если получится, а после бе́гом устремляется к себе, запинаясь о мелкие камни и мусор в виде бутылок и банок, вывалившихся из урны неподалеку. Тяжело дыша, он пролетает этажи и, зажмурившись стоя на пороге, дергает за ручку двери.

**

      В коридоре по-прежнему мигает на голой открытой проводке патрон с лампочкой, до которой вот-вот начнет доставать макушкой, воздух спертый, а стены словно до неприятности пропахли дешевым табаком. Сняв промокшие чуть ли не насквозь кроссовки после промозглой улицы, скользит взглядом по медленно подходящему к концу календарю за две тысячи одиннадцатый год с ярким изображением кролика, грустно ухмыляется, когда вспоминает, что остаются тщетные пару дней каникул и скоро придется возвращаться к учебе. Не найдя свободного крючка для своей куртки, ведь все они заняты чужими незнакомыми, решает оставить ее на бортике ванны, дно которой так и осталось в старой грязи и белом налете после последней попытки ее отмыть, а в добавок появились еще и пятна от термоядерного чистящего средства; потому теперь даже смотреть лишний раз не хочется, не то что оставлять вещи, но другого варианта нет. После, с неприятным осадком на сердце, парень аккуратно и тихо прошел через коридор, благодаря Бога, что вместо заплывших лиц на него смотрела лишь спина сидящего за столом отчима, а вместо слов зазывания к себе — услышал женский смех с баянной шутки. Юркнув в комнату, он запер дверь на ржавую щеколду, до сих спасающую в нередкие моменты, лег на кровать и только сейчас заметил сидящую на кресле в углу бабушку.              — Ой, Тошенька, ты уже вернулся, — поправив очки в толстой оправе на переносице, прищурилась, находя подтверждение своих слов, положила спицы на колени и начала сматывать пряжу в клубок. — Я тогда к себе пойду, чтобы тебе не мешать, — живя в соседней квартире, та все чаще засиживалась у них допоздна, и Антон долгое время не мог понять, почему она выбирает находится в этой невыносимой атмосфере бесконечного пьянства, отчаяния со вкусом пшеницы и малосольных огурцов, а не в собственной квартире, где, хоть и более запущено, из-за невозможности достаточно убраться, но спокойнее в сотни тысяч раз. А потом, возвращаясь с Валерой из магазина, он спросил и получил довольно ясный ответ: «Старость, шкет, это все старость. Боится одна остаться и помереть под звуки новостей из ящика. Тут-то, хоть родня ее есть».              — Ба, ты мне не мешаешь, будь лучше тут, — говорит не задумавшись, ведь язык даже не повернется выпроводить в до ужаса страшное одиночество единственного родного человека, заменившего мать и дарящего хоть малейшую надежду на жизнь в этой семье. — Может, сегодня у тебя останусь, если она снова орать не начнет, — в ушах сразу звенит нечеловеческий вопль, который словно навсегда останется вбитым на подкорке, когда, словив «белку», ей казалось, что собственный сын украл золотую цепочку и пытался скрыться в бабушкиной квартире; тогда, по-настоящему освирепев, она вцепилась в худую мальчишескую руку, с кожи которой еще долго не сходили кроваво-красные следы, и, если бы не отчим, вовремя подоспевший, Антон не знает, чем бы закончился тот вечер. — А завтра, надеюсь, Валерка все же отвезет меня на рыбалку, хоть и не факт, не факт… — уже тише продолжал он, задумчиво глядя в потолок, воображая будущий день. Знал, что это маловероятно, но наивно продолжал грезить, ведь так хотел провести хоть пару часов холодного утра на природе, стоя на высохшей траве, держать удочку, слушая разные байки. Мужчина хоть и был строгим, часто материл и кричал, заставляя содрогаться всем телом в ожидание тяжелого подзатыльника, но оставался справедливым до глубины души и, иногда даже казалось, небезразличным к пасынку, которого знает то год с лишним. Размечтавшись, так и заснул в грязных джинсах и на рукавах насквозь вымокшей кофте, под теплым светом настольной лампы и звуки вязания.       

**

      Подняв тяжелую голову с подушки, он провел ладонью по затекшей стороне щеки и, с трудом разлепив веки, оглянулся: ветер из поддувающего окна теребил край листка, что лежал под стопкой учебников за одиннадцатый класс, свет фонарного столба пробивался через застиранные шторы, а стрелка часов перевалила за пять. В голове был туман, а в ушах предательски звенело, создавая еще больший дискомфорт и полную потерянность, потому парень не сразу понял, какой сегодня день недели и проснулся ли он так рано или так поздно? Воссоздав хронологию прошлого, вспомнил о минувшей ночи за экраном старого ноутбука, следом — о занятиях и диком желание прилечь, исполнившегося лишь по прибытию домой, и разум прояснился. Он встал через пару минут, предварительно успев ответить на непрочитанное сообщение от Димы, спрашивающего про время встречи, о которой они договорились еще в школе; надев вверх от спортивного костюма, ведь в квартире было довольно холодно, еще раз размял залежавшиеся конечности и направился на кухню, откуда уже вовсю доносился запах еды. Мать стояла у плиты спиной к нему, укладывала на тарелку приготовленные котлеты из дешевого скидочного фарша, а Виктор, не так давно появившийся новый отчим, с мерзким чавканьем доедал свою порцию картошки.              — Это не для тебя, — она говорит резко, стоило только подойти поближе и посмотреть на посудину. — Вон, если хочешь, возьми колбасу, — от холода в ее голосе, сердце при биение режут осколки ледяной коры, облачившей орган, которая появилась давно и вроде привыкнуть стоило бы уже, но больно, как в первый.              — Да че ты, пусть берет, я один все равно не втопчу, — мужчина неожиданно вклинивается, и Антон слегка ухмыляется, когда видит исказившееся женское лицо в недовольной гримасе и пододвинутую ближе порцию. В глубине души смеется до слез над самим собой от абсурда, ведь приятно стало от такой мелочи. — А че это там за черная хуета над плитой? — продолжает через время, пялясь на выгоревшее пятно на грязных обоях.              — Так год назад пожар тут был, от него и осталось. Ты тогда еще с нами не жил, — поставив блюдце с нарезанным огурцом, садится за стол. — Бабка совсем головой поехала, масло оставила на сковороде, а оно, хуяк, и вспыхнуло.              — Не говори так о ней, — парень, до этого стоявший у холодильника, прижавшись к нему спиной с тарелкой в руках, отзывается грубо, ибо ему неприятно слышать такое про бабушку. Тогда и вправду стремительно прогрессировала ее деменция, все чаще забывала кто она и где находится, не говоря уже про неспособность находится без присмотра. — Думаешь, не такая в старости будешь?              — А ты не лезь, — отвечает так же злобно, отчего тот начинает вскипать еще больше, но скрипя зубами, сглатывает желание начать перепалку, понимая, что сейчас ему это не нужно. — Сам то, когда у нее был последний раз?              — На той неделе и был.              Не хотя продолжать бессмысленный и неприятный разговор, быстро доедает и уходит молча в коридор, где, зашнуровав зимние ботинки, набрасывает на плечи куртку и скрывается за тяжелой дверью, не желая оставаться в квартире даже на жалкие несколько секунд, чтобы расправится с верхней одеждой как положено. Выйдя не улицу, сжимает руки в кулаки с такой силой, что на ладонях остаются красные следы от ногтей, закусывает нижнюю губу и мыском пинает камешки по дороге к пустырю, что стал их негласным местом встречи, только бы поскорее унять вспыхнувшую агрессию и выместить ее хоть куда-нибудь. Но с каждым его действием картинка перед глазами произошедшего на кухне не исчезает, а наоборот, с новыми, буквально только что брошенными, словами матери, начинают граничить старые воспоминания, что всплывают с характерной болью от незаживших рубцов на сердце. На душе до ужаса тяжело, когда Антон, словно конченный мазохист извлекает из памяти самые сокровенные эпизоды с бабушкой: ее всегда добрую и мягкую улыбку, что помнит с самого детства, раскинутые в объятиях руки, после — ее грустное и усталое лицо, когда им вдвоем приходилось наблюдать за всем тем, что происходило в семье, а в конце он затрагивает то, к чему до жути боялся возвращаться, — ее пустой и безумный взгляд, который он видел каждый день дома наяву, и что продолжает периодически сопровождать в кошмарах. Это безумие, сначала заполонявшие все пространство любой из комнат, а после давящее со всех сторон непередаваемым чувством чужого присутствия и взгляда сзади, до сих пор преследует и хватает за горло цепкими костлявыми руками. Его не выветрить, не разогнать веером, не заглушить чем-то другим. Оно уходило само, стоило появится редким проблескам сознания в седой голове; тогда тихие и невнятные слова сменялись на четкие и обдуманные, не было вопросов кто стоит перед ней, и она сама могла обращаться к каждому по имени, а пустой взгляд исчезал. Но такое случилось единожды за минувший год и дважды за предыдущий, все остальное же время перед ним сидел безмолвный овощ, только внешне напоминающей человека из прошлого. А потом парень воссоздает перед собой эпизод пожара, следующие за ним значительное ухудшение, городскую психиатрическую больницу и палату, в которой теперь бывает время от времени, когда становится морально готовым к этому.              — Земля вызывает Шаста, прием! — затянувший омут выбрасывает его в реальный мир и он, смущенно приподняв уголки губ, глядит на друга и, протолкнув ком в горле, отвечает негромким приветствием.       — Сорян, задумался немного, — длинные пальцы уже рефлекторно тянутся к покоившейся в кармане пачке сигарет, щелкает зажигалкой и яркое пламя в темноте подсвечивает его лицо. Тянет долго, пока горло не начнет жечь, чтобы каждая частичка организма поглотила в себя никотин. — Ну что, выдвигаемся на пьянку?       — А ну дай-ка разочек, — говорит, игнорируя вопрос, и приближается к фильтру в чужих руках. Дима кривится, старательно пытаясь не выкашлять весь едкий дым, пока Антон стоит, упершись спиной на ствол дерева. — Когда я в последний раз пробовал такого не было.       — Ты ж тогда не в тягу брал, балбес, — он усмехается, вспомнив, как пару лет назад они на этом же месте впервые пробовали курить и чувствовали себя уже такими взрослыми, а сейчас из взрослого у него только зависимость. — Так что, идем?       — Да тут такое дело… Иосифович позвонил полчаса назад, сказал, что уже едет на занятие, которого у нас сегодня не должно было быть, а он опять все перепутал. Ну, выгонять же я его не буду, — он смотрит на погрустневшее лицо напротив и быстро продолжает: — Но если он меня не задержит, то пригоню к тебе через часик и сможем нормально посидеть.       — Ладно, — парень уже знает, что сегодняшний вечер проведет один, но все равно хочет верить, что нет. Хоть на его лице и мелькает грусть, ведь действительно ждал этого дня, но он даже не смеет высказывать что-то другу, зная, насколько важной сейчас для него является учеба и встречи с репетитором. — Земля круглая — встретимся за табачкой, — улыбнувшись, жмет руку и устремляется в сторону к ларьку.       Шастун переступает порог, колокольчики звенят над головой, сверкающие глаза блуждают по прилавкам с алкоголем, а по горлу растекается фантомная горечь. Определившись с выбором, он протягивает мятые купюры продавщице и показывает пальцем на бутылку водки с кричащим названием «Народная» и пачку синей примы, ибо на большее денег на хватило бы. Когда же он, выйдя на морозную улицу, вновь осматривает получившийся набор для одинокого вечера, сердце вдруг резко пропускает удар, а на лице появляется грустная улыбка, пока в мыслях крутится навязчивое: «Мы же, сука, одной этой блядской крови». Сейчас в руках то, что он видит каждый день на кухонном подоконнике, то, чем травилась и травится его мать доныне, то, что в конечном итоге и погубит его самого, если придется остаться там. Он сглатывает нервно, все крепче цепляясь в купленное, будто надеялся испепеляющим взглядом сменить этикетки на другие, чтобы стало хоть немного легче, и нахлынувшая паника о своей никудышней жизни отступила бы. Но спустя пару минут так и не смог, потому плюнул на это дело и завернул в безлюдный двор, где присел на свою излюбленную лавку с низкой спинкой и, достав из кармана залежавшиеся сухарики, которым был уже день третий, открутил крышку с характерным звуком. В нос сразу врезался острый, отвратный запах дешевого спирта, захотелось даже прокашляться, но деваться было некуда и Антон, быстро выпустив воздух из легких, сделал первый большой глоток, что всегда являлся самым тяжелым. Все внутренности обжигало, глаза слегка заслезились, а вкус черствого хлеба даже не почувствовался; хотелось закончить на этом, отставить стеклянную бутылку подальше и молча глядеть в темноту, пытаясь подавить тошноту. Но через несколько минут он пьет снова и еще больше, когда непроизвольно начинает возвращаться в то состояние, от которого и хотел сбежать при помощи градуса — эта давящая камнем, кричащая неземным голосом, замораживающая кровь в венах безысходность.

Пожалуйста, давай уедем отсюда поскорей

Только не домой, только не домой

Ведь меня там не ждут, и я там больше не родной

Всё, что у меня там есть это — неприятный разговор

      Глоток за глотком; кашляет, давится, хватаясь рукой за живот, сводящий тупой болью в рвотном позыве, но сдерживается и продолжает через время, стоит состоянию улучшится. Всматриваясь в черноту неба, словно вместо звезд видит глаза матери; тогда на продрогшие легкие мягко ложится снег, ребра ломаются и острыми концами впиваются прямо в сердце. Он не любит ее, но и не ненавидит, даже после всего плохого, что она сделала, ведь отчасти понимает, что свернула на эту кривую тропу далеко не от хорошей жизни. Парень никогда не слышал полной истории, что стало причиной ее алкоголизма, — то ли не хотели делиться именно с ним, то ли и вовсе та никогда не говорила об этом, держа все в себе, — но зная часть о несложившихся отношений со своим биологическим отцом, мог строить лишь догадки, ведь не понимал, насколько ли было это серьезно и могло бы оказать столь сильное влияние на дальнейшую жизнь спустя несколько лет. А может она ощущает то же страшное чувство, как и он? Или и не было в помине никакого предлога, а все случилось потому, что так было суждено? Все так же, как и у него — пьет, ибо нравится, ибо хочет погружаться в это состояние вновь и вновь, ибо не может не пить. От осознания по щеке катится слеза, потом еще одна и еще, тогда он быстро прикуривает белейшую сигарету, надеясь успокоиться. Сначала винил семью, мол, изначально подали плохой пример и тот привык, что заливать за воротник, да еще и в таких количествах, — это обычно дело. Потом же — государство, которое и в больших то городах почти не пресекало нелегальную продажу несовершеннолетним спиртного, что уж говорить про маленькие глубинки; Антон помнит, как смог без проблем купить свое первое «Жигулевское» в неполные тринадцать, стоило голосу только начать ломаться. А теперь упрекал только себя, ведь сам все запустил и теперь на этой самой лавочке появляется не реже двух раз в неделю, и сейчас готов чуть ли не шкуру с себя самого спустить, ибо уверен — все собственноручно проебал, а если нет, то скоро обязательно это ждет. От вмиг нахлынувшей ярости он, не задумавшись бьет себя по щеке со всей силы да так, что место удара по-настоящему начинает гореть, а пальцы руки онемевают на несколько секунд. Опрокинув последние два глотка из полулитровой стекляшки, с грохотом швыряет ее в стоявшую рядом урну и, потирая лицо, шмыгает носом, направляясь скитаться по окрестностям, только бы не возвращаться в квартиру. А на улице дубак и совсем не потому, что по градуснику минус двадцать, а из-за заледеневшей в груди надежды, бившейся до этого и уже застывшей.

Я снова напился

Я снова расплакался

Зачем же так жить

Скажи мне, зачем так жить

***

      Антон выбегает из подъезда с хлопком закрывая дверь и устремляется по знакомой траектории, резко хватая ртом холодный декабрьский воздух. Снова опаздывает, ведь совсем потерял счет времени за домашними делами, которыми занимался дабы отвлечься, что получилось весьма успешно, но теперь ему приходится гнаться на работу за несчастные пятнадцать минут, почти несоизмеримые с расстоянием, предстоящее пройти. Сует руку в левый карман куртки, намереваясь достать наушники, но не обнаружив их там, начинает прощупывать остальные, а через пару секунд ругается себе под нос, вспоминая об оставшимся на подоконнике устройстве. Его по-настоящему злит этот факт, ибо теперь ему придется слушать не музыку, а звуки гудящих машин, громкий треп в вагоне метро и еще с сотню прочего хаоса, чего он совсем не любил. Но больше парня пугала не уличная какофония, а то, что теперь он точно останется наедине со своими мыслями, от которых так упорно пытался скрыться весь день. Бежать некуда — «пробковый круг» из однотипных действий уборки остался привязанным на балке спасательной вышки, к клубу еще предстоит добраться, а единственный проводник в мир лирических героев и долбящих по ушам басов — забыт на ровной белой поверхности. И сейчас он точно потонет; чувствует, как вода стремительно подымается до уровня носа, как тело погружается на дно, будто к ногам привязан пятикилограммовый груз, как руки еще продолжают судорожно трястись, зовя на помощь, пока самые кончики пальцев не пропадают в свинцовой пучине.              Шастуна изрядно утомила тема его нескончаемых раздумий, но сколько ни старался, не мог выкинуть ее из головы. Лечение и исходящие от этого вопросы: «Зачем?», «Как долго?», «Почему я?» и еще длинный список похожих, на которые он с тысячу раз давал ответы самому себе и тысячу раз повторял вновь. Это было одной из граней безумства. Вот-вот и в могилу попадет отнюдь не от диагноза, а от собственной неугомонности касаемо него и постоянной тревожности. Несмотря ни на что, в перерывах между ненавистными диалогами с внутренним голосом, он проглатывал таблетки по расписанию, в надежде ощутить те обещанные изменения, веря в скорое прекращение его личностных пыток. Но Дима уверял, что процесс это небыстрый и, скорее всего, ему нужно подождать еще неделю, а может даже две. Антон же, тоже часто мониторивший медицинские статьи, узнал о возможности попадания в число «счастливчиков», которым может понадобиться термин от шести до двенадцати недель, чем еще больше добивал себя. Но бросить уже не мог, ибо повесил бы петлю на шею и затянул потуже, если еще хоть раз остановится на пол пути и упадет в глазах друзей, так сильно верующих в его успехи. Тут-то уже не получится загладить очередной срыв новогодними подарками, один из которых спрятан в комнате, а другой покоится в рюкзаке за спиной.              Хоть парень никогда не разделял человеческой радости к праздникам, а исключением было лишь день рождения до определенного возраста, но в этот раз не обошел стороной покупки, до того считавшимися ненужными, ведь меньшее, что мог сделать — завернуть в глянцевую бумагу с елочками пару вещей. Он думал долго над тем, что по-настоящему вызовет радость у этих двоих, часто сомневался осматривая взятое с прилавков и ставил обратно, когда в душе не откликалось. В какой-то момент, сидя за маленьким столиком на фудкорте, после почти что двух часов детального изучения ассортимента разноплановых магазинов, он настолько истязал себя постоянными домыслами о несовершенстве новогодних сюрпризов, что со злости купил первое, пришедшее на ум. Однотонное худи сапфирового оттенка с теплой флисовой подкладкой и большим карманом посередине, — от которого бы и сам не отказался, — для Арсения, ибо не придумал ничего лучше. Шаст горестно признал полное отсутствие сведений про увлечения коллеги и корил себя за то, что за столько времени их разговор никогда не заходил про столь примитивное, но такое важное для раскрытия сущности друг друга, а последнее время и вовсе обсуждали только психическое состояние одного из них. Для Димы же, благодаря удачному стечению обстоятельств, выбор незамедлительно пал на коллекционное издание его любимой трилогии «Метро», оставшееся в единственном экземпляре большого книжного магазина. Хоть тут-то, блять, человека полжизни зная, не прогадал.              В своем быстром темпе ходьбы, до входа в метро Антон добрался меньше чем за пять минут и изрядно удивился тому, как злость разгоняет кровь по венам, вынуждая чуть ли не пролететь расстояние в километр. Скрывшись от холодного ветра, проходит через турникет, приложив карточку к дисплею и спускается в подземку, где переводит дух, поправляет сползшие лямки рюкзака в ожидании нужного вагона. Успокоив дыхание, наконец оглядывается по сторонам и теряется в большом скопление людей, на которое до этого совсем не обратил внимание, а теперь сотни голосов вводят в странный транс, и разноцветные куртки, шарфы и шапки мельтешат перед глазами. Предновогодняя ночь. Сейчас бы дома сидеть в тепле, чувствуя мягкие ткани одежды, готовить что-то символическое и не шибко сложное, щелкать телевизионные каналы и утопать в этой атмосфере горящих гирлянд, а не добираться на работу, где ближайшие шесть часов не сможет присесть на долю секунды, и его празднование ограничится хлопками под бой курантов с полным танцполом пьяных туш. От представления скорого будущего в нем поселяется необъяснимая тревога, расцветающая в клетке ребер кудрявыми алыми астрами, чьи корни берут начало в легких, с осевшей на стенках смолой. И не знает он причины, столь яркого, ничем, казалось бы, не вызванного, чувства, что словно через удары сердца озвучивает обратный отчет. Парень старается не обращать на это особое внимание, лишь глубоко вдохнув, задерживает дыхание, а после медленно выдыхает. Выйдя на нужной станции, проносится вверх по ступенькам и через полминуты оказывается на улице, где по-прежнему зябко и сурово. Глядит на время и, подтянув шарф еще выше, что теперь доставал до самых глаз, направляется к пешеходному переходу в паре метров от входа в метро, отходя от которого чуть не поскользнулся. А в груди неприятно заныло. Одинокие фонари с двух сторон освещали дорогу неравномерно: один, прямо над головой, горел ярко, почти ослепляя, а напротив — тускло мерцал. Он шел прямо по зебре, устремив взгляд в сторону клуба, остававшийся лишь очертаниями на таком расстоянии, чуть отставая от большинства прохожих. Наступив на белую полосу, его нога резко скользит по тонкому слою льда, что до того остальные предусмотрительно обходили, и Шастун неистово размахивая руками в попытке сохранить равновесие, окончательно его теряет и начинает падать, как, не коснувшись земли, в мгновенье чувствует сильный толчок. И внутри что-то с треском ломается, выбивая воздух из легких, резкая боль охватывает, а от невозможности ухватить ртом кислород мир темнеет; как в вакууме слышен визг шин, голоса, быстро превратившиеся в кашу, а после тишина поглотившей его тьмы.       

***

      — Да где же тебя носит, — у Арсения руки в треморе сводит, пальцы нервно мажут по дисплею вновь и вновь пытаясь дозвониться до нужного контакта, но по ту сторону слышны лишь нескончаемые гудки; по туннелю в неизвестность, ни света, ни мрака в конце не разглядеть. Он глазами мельтешит из стороны в сторону, наблюдая, как безликие неспеша заполняют помещение. И в мыслях в который раз хаос, в душе злость, трепет и беспокойство не утихают, порождающие новую волну, опоясывающую от макушки до ступней, а дальше — бездна. Перед ним весь мир теряет очертания, только коктейльная ложка с длинной крученой ручкой, маленькая рюмка, в которую тонкой струйкой льется третий по счету ликер, образовывая многослойность и чек об оплате. Ничего не имеет значение, а если «ничего» существует, значит и значение ему есть. Но если «ничего» не существует, то и у «всего» значения нет. Морское дно порождает рассуждения, но с глубины ответа нет, только нескончаемый поток. Нужен воздух, а выхода нет; запара набирает обороты, малое поначалу количество размытых силуэтов растет будто в геометрической прогрессии, руки предательски не слушаются. Кромешный сумбур. — Сукин сын, — шепчет под нос, а хочется кричать от безысходности, чтобы каждым звуком резать, разделяя свою боль. Один. Опять. Совершенно сам, безупречно наедине.              Ну, где же ты, светлячок? Один из сотни, тысячи, миллиона таких же себе подобных, но не похожих ни разу. Когда дорогу укажешь в бескрайнем лесу, проведешь по тропам между дерев, неопороченным человеческой подошвой. И путь твой не забудешь во век; он на сердце и подкорке выгравированный, он под кожей, он в громком везде и тихом нигде одновременно, он там, куда не добраться и что не осознать. И только ты, жучок, единственный из миллиона, миллиарда, триллиона в своем роде знаешь про него. Расскажешь ли, поделишься? Проведи по стежкам каменным, как в замке, как в крепости, где каждый камешек история оставляла, где сотни душ положено, где следы тысяч. Мы бесконечно здесь; в веренице прошлого и будущего, ведь края нет, только водяной овраг. Освещай же! Подсвечивай каждый бугорок под ногами, каждую вмятину в стенах, каждый отголосок людской. И пусть мы будем навсегда оставлены тут, в беззвучной пустоте и в громогласной памяти. Как в гремучем страшном лесу, где повстречались однажды и не встретимся вновь. Вместе. Наедине.              — «Я тебе кишки выдерну через рот, чтоб по углам он разошелся, за всю боль мою». — сквозь зубы выталкивает из себя желчь, что накопилась за время, тянущееся будто несколько столетий, доводя до физического дискомфорта. Не скажет. Выплюет, выкашляет в ладони свои, черные, как смола раскаленная, до волдырей, до жгучей боли, но промолчит, скрывая позорно все свои чувства. Ведь не отмоется потом, сколько бы кубометров не истратилось. Не скажет.              А наплыв людей страшный; все мельтешат, движутся без остановки, что некогда даже барную стойку протереть. Подмоги катастрофически не хватает. Антона не хватает. Он бы помог, дал бы возможность хоть дух перевести на минуту, поддерживал взглядом. Но сейчас его место пустует и остается только по кругу домыслы крутить, куда поганые черти унесли. Если снова за старое за старое взялся? Сидит где-то там, за сотни, а может и тысячи километров, смотрит бесстыдными глазами в стену или непроглядную даль, и в потемках ночи, в раскатах грома и завывание ветра его сознание. А вдруг не смотрит вовсе? Исчез, испарился, растворился полностью. Ради чего все это? За работой время летит, цифры на часах сменяются одни за другими словно при моргании. Арс настолько забылся, что пропустил бой курантов, незнакомые лица слились в одно большое черное пятно, а музыка — в один аккорд. Себя потерял в рюмках водки и дольках лимона. Кошмар без возможности проснутся, с насквозь мокрыми простынями и колотящимся сердце. Опомнится смог только ближе к пяти утра, когда опьяненных туш можно было пересчитать без особого труда. На другом конце взяли трубку.               — Алло! — трепещет всем телом, как лист на ветру, доля секунды — оторвется с концами и дуновением занесется в неизвестность, снова вернувшись туда, где уже был. Но он уже тут. Или оставался всегда? Этот громкий крик из последних сил, дабы в шуме музыке не потеряться, последнее, что может, ведь истощен до конца и вот-вот свалится с ног прямо на грязный пол, где его несчетное количество шагов; и все станет таким чужим, как в бреду, из которого не выйдет больше, застрянет в страшном «насовсем». Не верит ни зрению своему, ни слуху, ни осязанию, что звонок реален, а не является нервной галлюцинацией. Щипает пальцами до боли, сквозь плотную ткань джинсов, заставляя выйти из невменоза. Антон перезванивает. — Я тебя на куски порву, как только встречу! — ярость переполняет, прорывая внутреннюю плотину, разносящуюся на щепки.              — Приемное отделение неотложной кардиологии №2, — последний стук, страх окутал ядовито-терпкой смесью сердце, выбивая из легких тревожный выдох. Мир ни то что в осколки, он в стеклянную пыль раскрошился и свет погас, и тьма поглотила без единого проблеска. — Потерпевший не опознан, скажите, имеете ли вы сведения о нем? — томный женский голос холоден, на фоне слышен характерный звук проезжающих старых каталок и людские разговоры, которые не разобрать в деталях, но в каждой улавливаемой частице схоже одно — та же безысходность, что и у Арсения сейчас, а может у него что-то сильнее, чем она? — Вы меня слышите? — отзывается вновь после затишья в полминуты.              — Да, — выдавливает из себя, насколько хватает сил, — что с ним? Что произошло? — продолжает сдавленно, когда к горлу подкатывает ком, а внутри неизвестное давит, что есть мочи. Буквы еле формируются в слова, в мыслях полный хаос, а конечности заходятся в треморе.              — По предварительным данным, произошло ДТП. Состояние средней тяжести, — говорит уже мягче, понимая человека по ту сторону и словно пытается подсознательно успокоить. — Вы можете сказать ФИО, дату рождения потерпевшего?              — Антон Шастун. Девяносто девятого года, — почти что вырывает из коры головного мозга и дает себе воображаемую пощечину за незнание элементарного с такой силой, будто наяву оставляющую болезненно-красный след пятерни. — Остальное не вспомню, — нагло врет, ибо нельзя сказать того, чего в памяти заведомо не было.              — Записала.              — По какому адресу вы находитесь?              — Ул. Будапештская 3, отдел неотложной кардиологии и ревматологии, — услышав ответное: «Понял, скоро буду», работница кладет трубку.              Под ногами россыпь иголок всяческих размеров: короткие, но толстые в обхвате, длинные, около восьми сантиметров, тоненькие и прямые, ярко блестящие на свету и выделяющиеся среди изогнутых с надломанными верхушками. Но боль приносят они одинаковую. Насквозь пронизывающую, что выбивает из груди громкие, жалостливые крики, когда сталь вонзается в мягкие ткани. Мужчина стоит не шевелясь, дабы не сделать еще хуже; принимает свое наказание «сверху», только не зная, за что было послано. А до конца рабочей смены еще около полутора часа и, казалось, совсем малость осталась, но легче не становится. Как же прожить это время и не скорчится от страданий, не рухнуть в пучину собственной тревоги? Ответа не знает и остается только до скрежета сжать зубы, избавиться от остриев в теле и продолжить как ни в чем небывало, понимая, что кому-то сейчас хуже. Кто-то лежит на операционном столе, над кем-то подвесные потолочные консоли и для спасения чьей-то жизни трудится бригада врачей. Харрикейн с изящной чашей звонок падает на пол, разбиваясь на две части. Отрезвляет. Попов опускается под барную стойку, достает из крайнего шкафчика пластиковый веник и совок, шустро убирает осколки с наливного пола, а после, поднявшись, берет новую посудину.              В непроглядном бреду он доживал остаток времени и опомниться сумел, когда последний раз проводил влажной тряпочкой по лакированному дереву, заканчивая уборку рабочего места, концентрировал все внимание при пересчете товара, а потом слушал пьяную ругань посетителя, к которому охрана применяла силу, чтобы вывести из помещения. Сменяет униформу параллельно вызывая такси, ведь в таком состояние даже мысли сесть за руль не возникает. На улице, вдыхая свежий воздух утренней стужи, нервно пинает снежные камешки, а заприметив нужное авто, сразу же садится на переднее сиденье и начинает следить за дорогой. Движение прямо по Ломоносова, поворот направо на Лиговский проспект, через несколько минут поворот налево на Витебский, короткая пробка и вновь движение прямо, а после петляние дворами и наконец остановка. Легкие сковывает железными прутьями клятая паника, а сердце заходится в частом стуке. Ответ за дверьми белыми, с выгравированными буквами на табличке — «Отделение экстренной медицинской помощи»; идет к больнице нетвердым шагом, а дорога позади словно сыпется в бездну, тянет за собой и голые деревья, и кучи снега от расчистки дороги, и машины. Вход в здание совсем не свет в конце туннеля, а непроглядная темнота со страшными созданиями не от мира сего, но взявшись за полукруглую изогнутую ручку, вместо чудовищ с ярко-красными глазами, мужчину встречает стойка приемной и места для сидения, на коих такие же напуганные и встревоженные люди, как и он сам. Становится легче, ведь он не один.              — Здравствуйте, — он отпускает взгляд, наблюдая за работницей, что не сразу его замечает, перебирая и сортируя бумаги, — скажите, что с Антоном Шастуном. Там же ДТП произошло, да? — нервный голос заполняет всю черепную коробку, все повторяя и повторяя только что брошенную фразу. Еще немного и он сойдет с ума.              — Минутку, — девушка докладывает в ящик еще несколько листов, с остальных же — формирует ровную стопку и отодвигает в сторону, поправляет очки с тонкой оправой и концентрирует внимание на экране монитора. Тихо проговаривает услышанные данные при вводе на клавиатуре, пару раз нажимает мышкой и крутит колесико. Технологии, все же, везде. — Сейчас еще идет операция, новых данных о состояние нет. Предположительно, придется подождать еще полтора-два часа. Операция не из легких, — добавляет она, добивая шаткое самочувствие мужчины. В глазах темнеет и ему приходится подпереть голову рукой, чтобы не потерять координацию, живот скручивает в тугой узел, и тошнота подступает к горлу. — Вам плохо? Присядьте, я дам вам воды, — не собираясь слушать возражения и банальное: «Все в порядке», зная, что ничем хорошим это не заканчивается, быстро поднимается с места, набирает воду из кулера и обойдя стойку, поддерживает за локоть, усаживая на скамью. — Могу предложить успокоительные, у нас их целая аптечка, — играет на опережение по давно прописанному сценарию.              — Будьте добры, — зная себя, решает принять помощь, предполагая, какие мучительные часы без седативных компонентов его ожидают в этих стенах. Проглатывает таблетку и через пару минут, когда шум в ушах исчезает, приходит в себя, еще раз благодарит, но уже более внятно. — Я могу подождать около операционной?              — Можете, на второй этаж и направо, если не ошибаюсь, третья дверь слева. Тут слишком громко, да? — на ее лице проскакивает улыбка, пытающаяся разрядить обстановку.              — Да, есть такое, — встает, тянет собачку молнии вниз и стягивает с шеи шарф. — Мне так спокойнее будет, — говорит напоследок, ответно поднимает уголки губ вверх и устремляется к лестнице.              Поднявшись, ступает в конец длинного и широкого коридора, к маленькому диванчику, стоявшего спиной к окну, где уже смягчаются темные сумерки. Не дойдя, останавливается напротив дверей операционной и тихо подходит, пытается прислушаться, но все тщетно. Отпускает идею простоять здесь все время, успокаивая или добивая себя тем, что все что надо — итак услышит. Чувствую затылком узкий подоконник, берет телефон и ищет нужный контакт, прокручивая в мыслях слова. Он знает, что услышит тихий, тревожно-напуганный голос, почувствует через трубку мандраж и стуки чужого сердца. Так же, как и было у него самого. Проводит по дисплею быстро, считает гудки и неловко начинает разговор, ведь не знает, что и в каком объеме следует говорить, когда обливает ледяной водой человека, только проснувшегося. Страшная зимняя рань. Режет словами на куски, получает ответное: «Куда ехать?» и сбрасывает вызов. А меж грудей остается боль, сравнивая с ударом, но покончить с ней не может и не хочет, дабы насытиться сполна своими страданиями и душевной тяжестью. Медленно опускает голову на руки, упертые локтями в колени, смотрит вниз бездонными глазами, хоть недавно в них делились и загорались звезды.              Оскал кафельных зубов. Белые плиты закруглились в злобную улыбку, по всему телу пробежали мурашки и хотелось вздрогнуть, скинуть все, но шевелиться он не мог, только глядеть в бездну, которая стремительно тянет глубоко под землю и свет гаснет. Арсений снова тут. На грязно-белесом полу ванной комнаты, чувствует щекой весь его холод, скрючившись в ломанную фигуру, тонет в убивающей тишине, что изредка прерывается гудением бойлера. Не считает времени, сколько провел здесь, только количество раз, когда грудная клетка вздымается, стоит кислороду мнимо исчезнуть. Он не представляет, как встанет и выйдет в коридор, как щелкнет чайник, чтобы притупить чувство голода, как будет наблюдать за видом из окна, как будет дальше жить. Разорван на лоскуты, что не сшить, не скрепить друг к другу, не воссоздать то былое изделие странной материи. И весь мир поблек, оставив за собой лишь бесконечную пустоту и трижды блядскую ярость. Кисть непроизвольно сжимается в кулак, мгновенье — удар. «Почему так?» — еще один, «За что все это?» — вновь и вновь с периодичность в пару секунду, «Как ты мог это допустить?» — мужчина не понял, как переместился на колени и начал бешенную серию. Внешние части кулаков покрывались кроваво-красными пятнами вплоть до основания кистей, но боли он не чувствовал в полной мере, потому продолжал. Не уберег, не спас, не смог. Незаметно для себя самого переключился с пола на дверцы тумбочки под умывальником, где в ход пошли уже костяшки. На кафель упало несколько багровых капель, а на древесном материале красовались серьезные вмятины. Когда же чувства вернулись, он закричал с неистовой силой и ор заполонил все его сознание. Но от физических увечий ли вырвался крик? Простипростипрости. Мучительные воспоминания ускользали из глаз и скатывались по щекам.       

Жизнь, вскрик! Мышц скрип, стон!

Мир скрыт, лишь крик стогн!

***

      — Постойте! — вскакивает с диванчика и за пару шагов преодолевает расстояние к только что выглянувшему из операционной мужчине в белом халате. — Скажите, пожалуйста, что там? Операция уже закончилась? — Попов не знает, сколько времени провел, уткнувшись головой в руки, разделяя себя на части самым острым лезвием, потому звук открывшейся двери стал для него глотком воздуха.              — Операция еще идет. Кем вы приходитесь пострадавшему? — говорит быстро, постукивает пальцами по ноге и явно куда-то спешит, но продолжает стоять на месте не спуская взгляд.              — Я друг. Может, известна хоть какая-нибудь информация? Сколько еще приблизительно осталось? — сыпет вопросами так надеясь получить даже минимальный ответ, который станет проблеском ясности во всей мутной картине и успокоит душу хоть на йоту.              — Я не могу ничего сказать. Ждите хирурга, — мигом разворачивается и уходит, оставляя Арса наедине в этом длинном, мрачно-тревожном коридоре. Может ему суждено остаться здесь навсегда? Но выбора нет и приходится возвращаться обратно, где куртка аккуратно уложена на краю, а сумка стоит на подоконнике и думать про все, дабы отвлечься.              А друг ли? Почему так часто хочется видеть его потерянный взор и неловкую улыбку, слышать наполненный эмоциями голос с протянутыми гласными, чувствовать присутствие, бороться с желанием прикоснуться. Засыпать и просыпаться с мыслями о его самочувствие, лететь на всех парах, стоит чему-то произойти, делить радости и горе. Прощать. Принимать каждую слабость и восхищаться достоинствами, поддерживать и понимать. Отдавать время, последние силы, частички разбитой души, все ему. До молекул, до атомов, до электронов. Делиться последней рубахой, чтобы согреть в самый холодный и пасмурный день. Оберегать. Слушать стуки сердца, каждый вдох улавливать, дрожать самому, чтобы в глазах чужих виднелся космос, галактика, целая вселенная. Помогать. Если не просят, не говорят в слух, не думают, всегда быть на стороне своего предчувствия, которое красным светом ослепляет и кричит: «Спасать!». Любить? А может, предотвращать прошлые ошибки? Вопросов слишком много, ответов нет, и страшнее всего то, что первое порождается не кем то, а неподвластным нечто большим, а истинное второе не откроется вовек. Вереница безумия.              — Как ты? — Дима подошел тихо, почти незаметно, и, если бы не голос, вырвавший из непроглядной пелены раздумий, так и не обратил бы внимание на севшего рядом человека. — Ничего еще не говорили?              — Ждем хирурга, — взяв из протянутой руки стаканчик, мужчина потер переносицу, сделал глоток горького кофе и перевел усталый взгляд на собеседника. — А я ведь даже его отчества не знаю… — сказал тихо, словно тайну, ведь было сложно признавать даже такую мелочь в нынешней ситуации.              — Андреевич. Если бы не один класс, я бы тоже навряд ли знал. Антон такой, мало что рассказывает, — уголки губ поднялись в нервной ухмылке; их совместным напряжением можно было зажечь лампу в шестьдесят Ватт. — За водой схожу, тебе взять? — уловив отрицательное качание головой, он удалился прямик к кулеру, а Арсений остался глядеть на закрытую массивную дверь.              — Подождите! — подскочил как ошпаренный через полминуты, когда из нужного проема показался врач, — Вы хирург? — сердце пропустило удар, — Операция уже закончилась?              — Закончилась, — стянув марлевую маску с бороды, закатал рукава халата, оголяя цветные татуировки.              — Прошу, скажите, как все прошло? — заприметив издалека, Позов также бесшумно подкрался и встал рядом, держа пластиков стаканчик.              — Кем вы приходитесь?              — Мы его друзья.              — Тогда поделиться ничем не могу, врачебная тайна как-никак. Спросите у родственников… — врач уже собрался уходить, как Дима перегородил ему путь.              — Он сирота, — сверлит прямо в душу взглядом снизу вверх, — Отца нет, мать умерла два года назад, ближайший родственник — бабушка, но она находится в психиатрической больнице в Воронеже, к тому же не в своем уме, особо не поможет. Мы единственные люди, которые рядом и будут полезны. Пожалуйста, — Попов от неожиданности забыл, как дышать, но всеми силами виду не подавал.              — Парень легко отделался, — оборвал молчание через пару секунд, — Перелом восьмого и девятого правых ребер, легкая степень сотрясения мозга. Послеоперационная работает с десяти до десяти, приходите завтра. Не забудьте заполнить информацию в регистратуре.              — Спасибо, спасибо большое! — они улыбнулись синхронно, искренно, до приятной теплоты в душе, а в глазах читалось ни что иное, как облегчение и безграничное счастье.       

Непроглядный кошмар закончился, когда солнце взошло и сверкали горы снега. Осталось дать воды цветам, взращенным на боли.