уровень искренности

Бакуго Кацуки — как будущий герой — все понимает на самом-то деле. Что выбранная им профессия (ему нравится думать, что он сам ее выбрал, а не что это его призвание без шанса на отказ) — глубока и многогранна. Что это тебе не только рожи злодеям набивать (к величайшему, блять, сожалению) — это и подлатать раненого; и оказать психологическую поддержку, даже если у самого шарики за роликами уже давненько и накрепко; и из-под руин кого-то окровавленного выковырять, иногда по частям; и пресечь панику; и на камеру красиво, до боли в скулах, поулыбаться (благо пример есть, да еще какой), и для мерча как следует попозировать и-и-и огромное количество всяких разнообразных, цепляющихся друг за друга ебучим паровозиком «и». Бакуго Кацуки — как будущий герой номер один — все это, чтоб вас, понимает. Но вот этого дерьма, разворачивающегося перед его глазами уже около часа, он решительно понять не может. Театральные тренинги. Театральные, мать их, тренинги. Сначала он решил, что Айзава просто слишком долго стоял (или чем они там обычно занимаются) рядом с Сущим Миком, надышался исходящими от него парами долбанутости и пришел в класс шутить сомнительные шуточки с лицом-кирпичом. Кацуки даже было почти весело. Даже по дороге в спортзал. Даже в раздевалке. Пока все воодушевленно перешептывались и пожимали плечами, он, переодеваясь лицом к шкафчику, только глаза закатывал да фыркал — ну не дебилы ли. Оказалось — дебил тут он сам. Оказалось — Айзава (надо же, блять) вообще не шутил. Невысокая короткостриженая женщина с голосом иерихонской трубы представилась режиссером-педагогом и сказала, что для героев очень важны базовые актерские навыки; сказала — сейчас мы всех вас, таких закостенело-деревянных, как следует эмоционально прощупаем и разомнем. А Кацуки — которому не приглянулась перспектива наглых домогательств до его внутреннего «я» — сказал, что не собирается принимать участие в этой херне и свалил (в закат) на трибуны. Не то чтобы хоть кто-нибудь хоть капельку этому удивился. Айзава и тот просто послал ему тяжелый, полный безнадежности и вселенской заебанности взгляд и тупо завалился спать куда-то между кресел, за что ему большое и искреннее спасибо. Мысленное, конечно же. На самом деле идеально было бы свалить с урока в общем и целом, но шишка на голове от тумаков матери сошла буквально позавчера — поэтому не остается ничего другого, кроме как в гордом одиночестве засесть где-нибудь повыше да подальше и демонстративно обложиться учебниками. Пусть дураки видят, как он, в отличие от некоторых, тратит драгоценное время с настоящей пользой для своей несомненно блистательной (извини-подвинься, Аояма) будущей карьеры. Итак, Кацуки изо всех сил и со всем упорством делает домашку, пока у него под носом происходит это. Поначалу, когда громкая женщина вызывает его одноклассников по очереди и предлагает с минуту тупо посидеть на стуле перед всеми остальными, Кацуки держится — исходит осязаемыми волнами скепсиса, фыркает и лишь изредка поверх учебника английского поглядывает на очередного идиота, неловко восседающего на хлипкой табуретке. После идиоты громко хихикают, когда зачем-то копируют позы друг друга — и в тетради по математике он пишет с куда большим нажимом, чем следовало бы, раздражаясь неведомо от чего, зыркая все чаще и недовольней. На пресловутом «тесте на доверие», сопровождаемом пронзительными писками и смехом, он вдруг ломает карандаш — и точит его так гневно и упорно, что не замечает, как стачивает нахер. А потом начинается какой-то неимоверный гребаный сюр, и Кацуки делает уже не домашку — он делает вид, что делает домашку. Потому что отвлекает пиздец как. Потому что бесит. Потому что — нет, он конечно знал, что его однокурсники те еще безголовые кретины, но что они настолько безнадежные безголовые кретины- (почти знал. Подозревал каждый божий-мать-его-день, считается?) Режиссер-педагог говорит, что у Ииды хорошо получаются бессловесные пантомимы, а Кацуки думает, что он просто дергает руками куда страннее обычного — будто у него замыкание в двигателях, или будто его током бьет. Она отмечает звонкий поставленный голос Мины и ее тонкое умение вставать с людьми на одну волну, и Кацуки цыкает — гребаные экстраверты. Она хвалит всех, кто под спокойную музыку изображает прорастание дерева из земли (представьте себя семенем, серьезно?), даже какого-то черта разрыдавшегося в конце Деку, даже двумордого, который все отведенное время просто просидел, уткнувшись в свои колени, и так и не «пророс» — а Кацуки кажется, что все они похожи на катастрофических укурышей. И двумордый. Особенно двумордый, какого хера ты вообще в этом участвуешь, разве ты не должен был занять свое место неподалеку через двадцать-тридцать кресел и взирать на этот дурдом с постной миной снежной королевы, как обычно? Кацуки украдкой смотрит из-за книги, как одноклассников выстраивают в круг, и решительно не понимает. Кацуки смотрит и думает, что не хочет вот этого вот понимать. Он не сразу замечает, что попался. Глаза у режиссерши большие и широко раскрытые прямо на него, как у пугающей затаившейся птицы — и сперва он поспешно отводит взгляд, будто бы и не наблюдал вовсе. Следом злится — какого хера, Кацуки Бакуго — цыкает на себя мысленно, цыкает на себя вслух и поворачивается обратно, упрямо вытаращиваясь в ответ. — Чего? — на грани между простым недружелюбием и откровенным неуважением удержаться сложно, и он вообще не уверен, получилось ли. — Не хочешь присоединиться? Тон у нее ненавязчивый, нарочито как-бы-между-прочим, а брови Кацуки не могут определиться, удивленно взлетать им или сползаться к переносице — потому что неужели я так выгляжу и какого черта я так выгляжу. — Нет, — отрезает он, и почувствовав вдруг, что причуда пропала (чертов учитель Айзава, проснувшийся для карательного зырка), добавляет кисло, — спасибо, я посижу, — и еще кислее, — если вы не против. Видимо, его потуги в вежливость все же оценили по хиленькому, но достоинству — ладони привычно теплеют, а режиссерша участливо кивает. — Конечно не против, — говорит она понимающе, — не все могут перебороть боязнь сцены на первом занятии. Говорит громко. На весь спортзал. В затянувшейся паузе Кацуки кожей чувствует обращенные на себя взгляды, слышит пару негромких смешков — да вы охренели, блять - и медленно закипает. — У меня нет боязни сцены, — цедит он сквозь зубы. — В этом нет ничего зазорного. — Я не боюсь выступать. — Извини, что отвлекла. Можешь вернуться к домашнему заданию. Кацуки вскакивает с места. — Я. Не. Боюсь. Укоризненное Бакуго, будь повежливей, выкрикнутое Иидой, они игнорируют оба — Кацуки рассерженно пыхтит, режиссерша же в показательной недоверчивости вздергивает брови. Гляделки длятся недолго — Киришима только и успевает разок обронить что-то вроде да чего ты так завелся, Бакубро, а режиссерша уже спускается вниз, ступая четким расслабленным шагом. — Ну тогда нам как раз нужен человек в центр круга, — бросает она через плечо, и- и Кацуки определенно попался. Осознание того, насколько по-идиотски, приходит мгновенно, но толку с него, с этого осознания — права дать заднюю у Кацуки все равно нет. Потому что прослыть идиотом все же лучше, чем каким-то там трусом, и чихать он хотел на всех, кто считает иначе. Пусть идут лесом. За ручку. Паровозиком, мать его. — Отлично, — Кацуки отвечает так, что почти сплевывает, и ловко перемахивает через пару рядов кресел на площадку. И вообще-то, он всегда был склонен считать, что неплохо справляется с чужим к себе вниманием (если закрыть глаза на то, что оно его бесит), но сейчас, когда он проходит в центр круга (и даже не толкает занудного очкарика плечом, хотя очень хочется) — это внимание какое-то излишнее. Его много. Его чересчур много. Неприятно влажные руки — собственная причуда в такие моменты тоже бесит — он небрежно сует в карманы. Прямо напротив оказывается растерянная физиономия Деку, и Кацуки отчего-то предупреждающе щерится. Тот реагирует выучено, быстро, как по методичке — опускает глаза в пол и рассматривает его с завидным интересом. К нему присоединяется стоящий рядом Сато, а следом и Момо — но зудящее чувство дискомфорта и чертовой чрезмерной открытости никуда не девается. Отчасти потому, что на двуликом тормознутом айсберге — на Тодороки, мать его, Шото — по правую руку от Деку подобные ненавязчивые намеки чего вылупился, блять не работают нихера. Он, не скрываясь, пялится в оба своих разномастных глаза. Кацуки с величайшим трудом игнорирует желание состроить совсем уж отвратительную рожу (да, он может еще хуже) и делает мысленную пометочку — доебаться до полудурка по этому поводу после занятий. Может и на хорошую драку — наконец-то! — удастся вывести. — Ну блииииииин, я тоже хотела в центр, — разочаровано тянет Мина, капризно надув губы. — Будешь следующей, если не передумаешь, — легко разрешает режиссерша, возясь возле ноута, — поучаствуют все желающие. Кацуки уже почти раскрывает рот для едкого и нихера не желающие тоже, но играющая на фоне незамысловатая музычка вдруг прекращается — и это почему-то заставляет заткнуться. — Так, приступим. Кацуки сжимает спрятанные руки в кулаки. Пока режиссерша шагает к нему, он напрягается почти неосознанно. Следит за ее уверенными движениями пристально, перебирает на бешеной скорости варианты — показать животное, которое она скажет на ухо? станцевать (не дай условный бог конечно) или спеть (еще хуже)? спародировать одноклассника? изобразить блендер? что? что? — Мой мастер называл этот тренинг «котенком». Каминари громко хрюкает в ладонь, притворно закашливается, и Кацуки от всей души про себя желает ему подавиться слюнями насмерть. — Поскольку Бакуго любезно согласился помочь нам, то первым котенком на сегодня будет именно он. Енотиха умильно пищит что-то вроде ой он будет мяукать??? (ага сейчас, аж три раза, мяукалку только настроит), Киришима умудряется выглядеть воодушевленным и озадаченным одновременно, а издаваемые Каминари звуки превращаются в мученическую икоту. — Сдохни нахер, Пикачу, — желает Кацуки на этот раз уже вслух. Если сейчас кто-то додумается покис-кискать, то закончит мелко порубленным, нежнейшим кошачьим кормом в соусе из родительских слез и соплей, ей-богу. — Бакуго! — Иида обвинительно жестикулирует и говорит куда громче, чем следовало бы. — Будь добр следить за языком в присутсвии преподавателей! Твое поведение- — Спокойно, Иида. Чтобы научиться что-то играть, — режиссерша вытаскивает из сумки темный платок в мелкий цветочек, — нужно в первую очередь научиться быть собой. Так что Бакуго на верном пути. Пусть выражается, как ему удобно. И Кацуки бы испытать злорадное удовлетворение — а он только хмурится, изо всех сил стараясь не горбиться горгульей Нотр-Дама, потому что: — Я не собираюсь мяукать. Это смешно, да. Он и сам понимает, насколько это все, блять, смешно, он и сам ржал бы, будь на его месте кто-нибудь другой, но раз уж сейчас все так, как есть — сдавленно фыркающим одноклассникам хочется пооткручивать головы. И себе тоже — за компанию, клинический долбоебизм и полное неумение не вестись на провокации уровня детского сада. Он щерится снова, выразительно оглядывая всех весельчаков и молча — но чрезвычайно доходчиво — обещая им кровавую расправу; скользит взглядом по кругу до тех пор, пока не спотыкается — все по классике, коса о камень, а Кацуки — о Тодороки. Который за все время, пока Кацуки стоит ака пугало посреди огорода (посреди тех еще овощей) — не улыбнулся ни разу. — О, нет, тебе надо будет делать другое. Сейчас я все расскажу, — режиссерша протягивает ему платок, отвлекая от гляделок, — для начала завяжи себе глаза. Чего? — Что еще за тупые правила? — Кацуки все-таки втягивает голову в плечи, угрожающе дергая верхней губой. — Тупее, чем мяукать на весь спортзал? Она смотрит-смотрит-смотрит прямо в глаза своими круглыми — без тени усмешки или издевательства. Так, будто обсуждает тут с ним миссию по эвакуации мирных во время злодейского нападения, а не вынуждает участвовать во всякой сомнительной поебени. Кацуки тихо скрипит зубами. Киришима считает, что его упертая принципиальность — это супер-круто и охренеть как по-мужски, ну ты даешь, бро, всем бы так. Кацуки же уверен, что она имеет все шансы угробить его куда раньше злодеев и старческих недугов — вдруг однажды потребуется размозжить себе же черепушку об стену. Из принципа. Костеря все и всех подряд последними словами, услышанными еще в самом нежном возрасте от дражайшей матушки, он выхватывает у режиссерши платок и свирепо затягивает в узел на затылке, прихватив, кажется, парочку болючих волосков. — Так нормально? — Видишь что-нибудь? — Конечно, блять, нет, — он чуть нервно хмыкает и больше не засовывает руки в карманы — недвусмысленно держит полусогнутыми в воздухе, — иначе какой гребаный смысл. — Бакуго- — Иида, мы, кажется, договорились — без лекций. (если у всех режиссеров такой металлический командный тон, то Кацуки вообще не удивлен высокому проценту алкоголиков и наркоманов среди благороднейшей актерской профессии. грех не спиться) — Отлично. Теперь сядь поудобней и расслабься, Бакуго. И вообще-то, Кацуки и так удобно — в какой-никакой устойчивой позиции; и вообще-то, расслабиться с завязанными глазами это, черт, вообще нереально никаким боком, но ему так хочется, чтобы все это поскорее закончилось, что он не так ничего и не говорит — присаживается на корточки, упираясь локтями в колени. Если что, из такого положения можно вскочить в любой момент. — Хорошо, — с завязанными глазами голос кажется громче, — это тренинг на взаимодействие с партнером. Правила таковы: сейчас каждому из вас нужно будет позвать Бакуго так, чтобы он подошел именно к вам. Сначала Кацуки буквально всем своим против воли напрягшимся телом чувствует повисшее в воздухе липкое замешательство — даже Каминари язык прикусывает, так ему и надо, а то нашел клоуна — и только потом до него доходит смысл сказанного. — Чего? Он вскидывает голову наугад, по памяти, на звук, и ему категорически не нравится, что он не видит нихера. Ладони потеют. — Я не собираюсь идти ни к кому из этих придурков. — А тебя никто и не заставляет. Можешь сидеть до сих пор, пока я не остановлю тренинг. Это не тебе здесь нужно стараться. — Извините, — Круглолицая говорит негромко, но Кацуки все равно чуть не вздрагивает от неожиданности и быстро оборачивается в ее сторону, — то есть, как это — позвать? — Обычно. Можно использовать имя, клички, уменьшительно-ласкательные, как хотите. Можно прибавлять «иди ко мне» или «иди сюда». Нельзя — что-либо, содержащие конкретный призыв или информацию, вроде «погнали пить пиво» или «пойдем играть в приставку». Ваша задача — выйти на тот уровень искренности, высказать такую необходимость, чтобы Бакуго не смог не подойти. Сконфуженность вокруг настолько явная, что при желании ее можно нащупать прям руками. Кацуки неуютно, пиздец как смешно, и отчего-то — волнительно так, что почти — потому что одно с другим легко спутать — до страха. Уровень, блять, искренности? — Я не собираюсь… — гыркает он в темноту. — И это твое право, как я уже сказала. Подай знак, если это будет слишком для тебя, и я остановлю тренинг. Кацуки шумно вдыхает через нос. Через рот — тихо выдыхает. Медленно поворачивает головой в разные стороны, припоминая, кто где стоит, вслушивается в чужое пыхтение. Говорит: — Что еще за слишком, мы же не в гребаном БДСМ. И следом, в самом зародыше давя порыв вскочить и содрать треклятую повязку: — Похрен. Да, именно. К черту это все. — Извините, — слышится вдруг почти шепот, и Кацуки дергается так резко, что у него хрустят позвонки в шее, — можно я… не буду участвовать? При такой громкости обычно сложно узнать голос — но вот этот голос он узнает, даже если оглохнет на оба уха. Можно ты не будешь участвовать? Можно ли? Нужно, Деку. Молчание немного затягивается — наверное, режиссерша препарирует его своими птичьими глазищами, выискивая что-то (хотя что там выискивать — у него же все на морде написано, в веснушках зашифровано с ключом на поверхности радужки). И обычно Кацуки не интересуют его желания — кроме тех, что каким-то пиздецки чудесным способом вдруг исполняются, а, Деку, ничего рассказать не хочешь — но сейчас разреши ему формируется перед его невидящими глазами болезненно-четко. — Ладно. Остальные — перестройтесь как хотите. Потом ждите моего сигнала — перед тем, как начать, дадим Бакуго немного времени побыть наедине с собой. Статисты перемешиваются — на удивление негромко и оперативно, изменяя своему верному амплуа неорганизованного стада слонов — а Кацуки чертыхается — вот же ж дерьмо, а, какого хрена. Потому что пусть он хоть тридцать раз не собирается подниматься с места и идти хоть к кому-нибудь — его внутреннему параноику важно иметь в голове хотя бы примерную картинку. Кто за спиной. Кто смотрит в лицо. Кто? Да конь в пальто, блять, отвешивает Кацуки себе щедрую мысленную оплеуху — и сильно зажмуривается под платком в какой он там цветочек, в синий? Тишина обрушивается внезапно. Тоже липкая, неспокойная — не единственный он тут натянут и даже перетянут, как нейлоновая струна, готовая лопнуть и дать нерадивому музыканту в глаз — но тишина. Холодно зудит затылок. А еще спина и плечи. И руки — их приходится вытереть о штаны на всякий-кто-его-знает-случай. Если сильно постараться, то можно различить дыхание — у кого-то хриплое, у кого-то свистящее, у кого-то нарочито осторожное, и так далее и тому подобнее в девятнадцати различных вариациях, но Кацуки выбирает не стараться вообще — и сосредоточиться на своем. Раз уж выделили время на «побыть наедине с собой» (вот так компания, даже пинком под зад не выставить), то почему бы не воспользоваться советами психолога из средней школы. Мутный мужик, ничего кроме дыхательных упражнений и а ты не пробовал не злиться (ебать спасибо нахуй большое) не советовавший, но на безрыбье- Кто-то из одноклассников не снял наручные часы перед занятием? И откуда сквозняк, кто последний из раздевалки выходил, неужели так сложно было дверь за собой закрыть? Кацуки чувствует застарелый запах краски от пола и свежей зелени — откуда-то снаружи, а темнота под закрытыми веками непривычно густая. Кацуки сидит так — спасибо идиоту с часами — минуту и еще двадцать секунд. На двадцать четвертой от слишком глубокого дыхания кружится голова– и он упирается лбом в сложенные на коленях руки. Сколько он сидит вот так, где-то на грани хер пойми чего — он уже не знает. Собственный лоб кажется горячим, прохладой тянет по левому виску. А потом — с первым нерешительным, негромким, вопросительным Бакуго? — все и начинается. В будто бы лиственном шелесте полушепота не разобрать голосов — они наседают сразу все. Единой волной — огромной, и оттого медленной, порывом — длинным и долгим, роем — разрастающимся с каждым новым зовом. Голосов не разобрать — но Кацуки, у которого будто бы распухает голова (еще немного — и из носа, глаз и рта полезет), и который никогда в жизни еще так не жалел, что не уродился страусом, и что полы в спортивных залах делают не из песка — слышит абсолютно все. И даже больше, чем должен был. И больше, чем хотел бы. В ушах звенит набатом — хочется их заткнуть, зажать, сделать хоть что-нибудь; пальцы дергаются; кровь стучит в перетянутой платком переносице, в висках, и вот это Бакуго-Бакуго-Бакуго — в каждом ударе. Выворачивающее наизнанку. (не подойти ли тебе сюда, не выбрать ли тебе меня, не решиться ли тебе уже наконец, не поторопиться ли, не-) Кацуки стискивает челюсти. Бакуго- (но если не подойдешь, я не обижусь) Бакуго- (не то чтобы мне этого хотелось) Бакуго-Бакуго-Ба-ку-го- (правила есть правила, просто встань и-) — Бакуго. где тебя носило. Кацуки перестает дышать. И правда — где?.. Не шевелясь, он вслушивается с болезненной сосредоточенной остротой; ждет чего-то; не понимает — это что такое было вообще. Это кто- — Бакуго. тебя долго не было. Кацуки вскидывает голову. Бесполезные глаза не помогают, гул вокруг становится настойчивей, громче; захлестывает, напирает, и Кацуки почти злится, теряясь, путаясь в направлениях; почти говорит заткнитесь-заткнитесь-заткнитесь-блять-мать-вашу, пытаясь сглотнуть без слюны, почти- — Бакуго. я ждал тебя. Кацуки поднимается на ноги рывком — так, будто видеть ему уже и не обязательно. Стоит столбом, ритуальным истуканом в центре круга — ладони искрят, губы кривятся, голова пригнута едва ли не хищно, пока за ребрами скребется что-то. Давай. Давай еще раз. Покажись. — Бакуго. я скучал по тебе. Сквозняком настежь распахивает окна. Кацуки одновременно знает и не знает, куда ему нужно — шаги его, поначалу косоватые с непривычки, становятся все тяжелее с каждым пройденным метром, и все медленнее — с судорожным вдохом. То, что вокруг больше не слышно ни звука, он понимает только сейчас. Он идет — и что-то стискивает горло. Он идет до тех пор, пока не упирается в чью-то грудь протянутой рукой. Под ладонью мерно и сильно колотится. Под ладонью вздымается мощно — и следом вибрирует хрипловатым: — Кацуки. наконец-то. Кацуки давится собственным, выдохнутым ему же в лицо именем. Кацуки резко сдергивает повязку. Солнечный свет — такой яркий, что аж белый — больно бьет по глазам, а прямой открытый взгляд напротив — даже сквозь пелену невольно выступивших слез различимый четко — под дых. В кулаке тлеет платок в серо-голубой цветочек.