уровень искренности

— Еще раз выкинешь что-то подобное — и я взорву тебе нахрен лицо, ясно? — Не взорвешь. — Это еще почему, а? Ты на слабо меня взять хочешь, говнюк? Шото вздыхает. Шото не хочет брать никого на слабо — не его, не сегодня, не в этот раз — он просто думает, что Бакуго слишком ценит ту глупую кличку для того, чтобы портить его лицо еще и на вторую половину. — Бакуго, — говорит он ему рассудительно вместо этого всего куда-то в всклокоченный затылок, — ты сам меня выбрал. Мы теперь пара, так что нам придется взаимодействовать. И Бакуго абсолютно не рассудительно — но даже немного впечатляюще, тут не поспоришь — одним ударом ломает пластиковый стул о колено. После того, как он снял повязку (и до того, как успел взорваться прямо на месте, снося не только стоящего напротив Шото, но и несущие стены спортзала) подоспела режиссер-педагог. Поздравила их, как первую образовавшуюся пару (по стремительно покрасневшему — от злости, конечно же — лицу Бакуго в этот момент Шото математически вычислил, что на воздух взлетит не спортзал, а вся академия целиком); поздравила с необходимостью работать до конца занятия вместе (кажется, Бакуго все же собрался сдетонировать на пол-Мусутафу) — и отправила подготовить площадку для следующих тренингов. Полосу препятствий, только не переборщите, такую, полегче и попроходимей, если быть точнее. И пока остальные зовут друг друга и образуют новые пары — Шото создает скользкие ледовые дорожки и фигурки, и невысокие снежные холмики до колена, а Бакуго, наделавший дюжину кратеров в полу и упоительно разбрасывающий не менее упоительно сломанные стулья, вроде как передумывает взрываться. Физически, по крайней мере. — Хватит нести эту стремную хрень, — хрипло шипит он в полголоса, чтобы не привлекать (ух ты) лишнего внимания. — Какую это? — Которую ты только что нес. — Но нам правда придется работать вместе, — Шото едва раздраженно пожимает плечами, от нечего делать придавая куску льда форму подозрительно знакомой колючки, — мы теперь пара, а меняться не- — Да блять! Бакуго безжалостно разносит незаконченный шедевр концептуального искусства прицельным взрывом, в гуле голосов неожиданно тихим, как хлопок. Бакуго как будто хочет подойти вплотную, чтобы привычно схватить за грудки и как следует встряхнуть — но почему-то останавливается на ощутимом расстоянии и хмурится так сильно, что Шото внезапно приходит в голову цветастая реклама крема от преждевременных морщин, которую он краем глаза видел сегодня за завтраком. — Не называй нас так! — шипит он еще тише, с непривычно нечитаемым лицом даже не в глаза глядя, а куда-то выше его плеча. Шото оборачивается — на всякий случай — ничего там не находит и переспрашивает: — Как? Нечитаемое лицо Бакуго становится чуть более читаемым — кажется, Шото может разобрать весьма четкое и красноречивое ты, мать твою, издеваешься, ублюдок половинчатый? (Шото против упоминаний своей матери в таком контексте и однозначно против издевательств) (к половинчатому придурку он уже успел привыкнуть) — Бакуго- — Парой, чтоб тебя, — выплевывает тот так, будто скорпиона во рту держал, — никакая мы, блять, не пара. — Но два человека- Наконец Шото встречает его взгляд — какой-то стеклянный и совсем, вообще не бакуговский — и так и не договаривает. Оу. Оу. Шото бестолково и долго пялится в ответ, замечая его полыхающие — от непередаваемой злости на его, Шото, беспросветную тупость, конечно же — уши. И вместо того, чтобы сказать что-то сглаживающее — я имел в виду партнеров по театральным тренингам, Бакуго; мне жаль, если ввел тебя в замешательство двоякой формулировкой, Бакуго; вот держи еще стул, ломай на здоровье, Бакуго, можно мне об голову для пущего эффекта — он вспоминает, какими странно хрупкими, почти нежными казались эти розовые, чуть просвечивающие на солнце уши, когда Бакуго стоял куда ближе — буквально на расстоянии своей же вытянутой руки. Вспоминает — и так и замирает между растерянностью и ощущением тянущим и зудящим, как комариный укус. Снова. Шото ведь совершенно — правда — не помнит, когда в последний раз вот так кого-то звал. Не мимолетно — окликнуть, не для дела — подай ручку, не из страха — осторожно, пригнись, беги, Мидория, беги, а вот так — просто. Просто потому что подойди ко мне. Приблизься. Я не причиню вреда. Были, конечно, кошки — отзывающиеся через раз, и то для того, чтобы потереться о левую ногу да получить свою порцию почесываний пальцами левой руки — но это кошки. Они тянутся за живым теплом, от кого бы оно (по большей части) не исходило. Они — не Бакуго-не-друг-ты-мне-заладил-блять-свали-в-туман-Кацуки. Шото ведь абсолютно — ни капли — не ожидал тогда, что Бакуго подойдет. Да что там, он не рассчитывал даже, что Бакуго услышит — ему в тот момент так чем-то горло стиснуло, что он сам своего голоса не разобрал бы и не услышал. Он просто смотрел на него, какого-то маленького в центре круга, сгруппировавшегося, как при падении, защищающего лохматую голову, и под всеобщее недоумение и ажиотаж, под нарастающий шум и гам всего-то — вдруг — решил попробовать. Разрешить себе — куда больше для себя самого. Примериться — каково это? Перекатить имя на языке — после того, как чуть ли не щипцами вытащил его глубоко из собственной глотки (кажется, это все же оно мешало дышать). И выдохнуть. И с первым Бакуго, получившимся каким-то смазанным, немного резким, но получившимся — его то ли от адреналина, то ли от собственной дерзости чуть не затрясло. Во второй раз вышло чуть лучше — не как предъява какая-то — а еще это Ба-ку-го, оказалось, так складно выговаривается, так мягко отскакивает от губ, будто только для этого и создано. Будто он произносил это именно так уже много, очень много раз — просто подзабыл. Просто отвык. Просто виделись они в последний раз когда-то очень давно, а говорили с друг другом — и того раньше. На третьем Шото в этом почти убедился — вопреки не только здравому смыслу, но и намекам на любую здравость вообще. А потом этот Ба-ку-го — который Кацуки, который затолкаю-под-асфальтоукладчик-и-постелю-как-коврик-для-ног — поднял вдруг голову. А потом встал — слепой, но не как котенок, слепой, но напряженный, искрящий, ищущий — и у Шото, наверное, что-то где-то закоротило. У Шото, похоже, неведомо что переклинило шиш пойми как, обновилось и запустилось заново. Потому что он продолжил. Ни громче, ни тише, не пытаясь надавить или затеряться среди остальных; продолжил с таким осознанием, с такой кружащейся головой и такой дрожащей легкостью, безумной смелостью за ребрами, словно еще одна — и получше предыдущих — причуда обнаружилась. Продолжил — в этот раз не для себя. Для Ба- ку- го. Который не должен был услышать, физически его бубнеж разобрать и на этот бубнеж медленно, тяжело двинуться; который вообще не собирался, очень не хотел и вовсе не должен был подходить. Который уперся в грудь раскрытой ладонью — широкой, влажной и горячей, такой горячей, что впору петь по себе панихиду — и остановился на расстоянии шага — для себя самого, и полу-шага — для Шото и его длинных (не четыре сантиметра разницы, Бакуго, а четыре-запятая-шесть, если тебе интересно, плюс ультра) ног. Которого очень хотелось — в смысле, чтобы он подошел. Минувшее мозг и вырвавшееся изо рта Кацуки — как торжествующий клич, отчего-то сказанный полушепотом. Шото чувствовал на себе жар его пальцев, и себя — победителем. Шото чувствует себя и правда странно счастливым, ведь Бакуго Кацуки — как показывает практика и то ли смущенно, то ли восторженно бубнит Мидория Изуку — это не про тягу к любому теплу, не про вежливое одолжение или вынужденную участливость. — Ты выбрал меня, — говорит он явно ни к месту, давно выпав из прежнего диалога и даже не скрывая этого никоим образом. А Бакуго — вместо того, чтобы вернуть его внимание к своим претензиям грубоватыми окриками и тычками — скалится гиеной в истерике. — И это нихрена не значит. И стремительно уходит, по пути точечно взрывая парочку самых удачных скульптур. Еще он подскальзывается на одной из ледовых дорожек чуть погодя, очень нелепо взмахнув руками и не упав лишь чудом (и его да ебана при этом звучит даже почти что испуганно) — но не обидно Шото не поэтому. И не потому, что сделать новые фигурки — проще простого, достаточно только правой рукой повести. А потому, что Шото кажется — значит. Не то чтобы он неожиданно заделался редкостным знатоком человеческих душ. Просто кажется, что Бакуго Кацуки — это про что угодно (про много, много всего и такого разного, что глаза разбегаются), кроме вот таких вот действий — поперек собственному не хочу.

***

— Распределитесь по залу парами. Да, вот так. Теперь встаньте напротив своего партнера. Между ними снова едва ли шаг, и это странно — когда вне спарринга или сражения, где приходится прикрывать друг другу спины. Ведь Бакуго свое личное пространство бережет. К Шото же в принципе мало кто вторгается — хотя, если бы его спросили, он может быть, даже против не был бы. Вокруг торопливое шарканье ног, хихиканье и сдавленный шепот одноклассников, но он не прислушивается ни к чему и ни к кому конкретно. В отличие от Бакуго — тот умудряется тихо рычать на одних, показывать средний палец другим и сыпать искрами в третьих одновременно, и подобная многозадачность даже восхищает. Как у Гая Юлия Цезаря — по крайней мере, если Яойорозу и правда имела в виду исторический факт, а не это просто выражение такое, Тодороки, хочешь, я тебе список составлю? Пока режиссер чуть ли не за шкирку расставляет пары на нужном ей расстоянии друг от друга и утихомиривает особо буйных, Шото неторопливо вертит головой. По привычке — чтобы иметь представление об обстановке, и — из интереса. Ну потому что- Потому. Интересно — вон Мина с Ураракой, Киришима с Тсую, Джиро с Яойрозу, Мидория с Аоямой- С Аоямой? Шото растеряно смаргивает. Как будто почувствовав чужое внимание, тот оборачивается со своей коронной улыбочкой, машет рукой изящно и даже немного манерно — а Мидория за его спиной выглядит так, будто случайно наступил на зарытую в земле мину и понятия не имеет, что ему теперь делать и как. То есть, сконфуженно. Или он немного в ужасе. В ответ на его чуть ли не умоляющий взгляд Шото смаргивает еще растерянней. — На что ты там пялишься? Бакуго интересуется больше для проформы, потому что ответа не дожидается — вытягивает шею и (Шото готов на библии поклясться, что так все и было — если, конечно, Яойрозу говорила именно о правдивости клятв, а не выражалась образно) коротко привстает на носки, чтобы сцену за его плечом как следует рассмотреть. И следом — с чувством, с прихрюкиванием фыркает. — Ну пиздец. Шото соглашается легким кивком. — Хотя стоять тут с тобой — тоже тот еще пиздец. Он кивает снова, и мысль — очень простая, ни во что конкретно не окрашенная — проходит так внезапно, что он не успевает — да и не думает — удержать ее. — Ты бы подошел к нему? Бакуго замирает. — Вместо меня, — почему-то очень жалко видеть, как сразу же сглаживается крохотная веселая морщинка в правом уголке его рта, — если бы он не выбыл по собственному желанию. — А ты бы позвал его? Вместо меня, если бы задрот не выбыл? А он подошел бы? Как думаешь, а? — Причем здесь это все? — Притом, — Бакуго перестает кривляться и скалится широко, перекошено, — что выбирая, что тупее — твои вопросы или эти гребаные тренинги — я бы, блять, сломался нахрен. — Как известно, — режиссер укладывает руку на его плечо, прерывая, и Шото не благодарен ей за это неожиданное вмешательство от слова совсем, — искусство театра строится на процессе общения. А любое общение — вообще любое, не-театральное тоже — начинается с внимания. К окружающему миру. К партнеру. К себе. Кто скажет, по чему мы уже прошлись и когда? — Внимание к окружающему миру, — чеканит Иида, — когда искали в пространстве точки, за которые можно зацепиться взглядом и бегали от одной к другой. — Верно. Что-нибудь еще? — Внимание к себе? — тянет Тсую где-то в другом конце зала, — кажется, тренинг с прорастанием семени из земли был нацелен именно на это. — И друг к другу! — Каминари поднимает и трясет в воздухе почему-то сцепленными с Сэро руками. — Ну, когда в круге только что. Внимание к партнеру, вот! — Оно самое. И на этом мы остановимся чуть подробней, поэтому сейчас — пара тренингов на партнерство. Часто мы воспринимаем окружающих, как декорацию — мы их слышим, но не слушаем, смотрим на них, но на самом деле и не видим никого из них толком. Для партнерства — опять-таки, любого, как театрального, как повседневного, так и вашего, геройского — это недопустимо. Человека, с которым вот так работаешь, необходимо изучить. Возможно, это все же будет проще, чем тренинги по заглядыванию куда-то вглубь себя, думает Шото, пока Бакуго с руками в карманах прожигает его взглядом в еще чуть-чуть, еще капельку — и очень даже прямом смысле. — На него необходимо настроиться. Это должно быть куда легче — может, у него даже получится. Тогда, в круге ведь получилось. — Почувствовать. Это ведь не пресловутое «семечко», как там вообще можно было прорасти, если в голове столько всего — и сразу. — И, что не менее важно — позволить сделать все то же самое с собой. Вздрагивают они оба почти синхронно друг у друга на виду. И Бакуго, будто стремясь исправить положение, сжимает челюсти, губы, кулаки; становится жестче вообще весь — даже освободившиеся от усмиряющего прикосновения плечи расправляет, как перед дракой. Но Шото вообще не хочет драться с ним. — Ты все еще можешь уйти обратно на трибуны, — шепчет он едва слышно, одними губами почти что, чтобы не привлекать (так проще) лишнего внимания. — Сам вали на свои трибуны, — шипит Бакуго в ответ после небольшой заминки, и это куда громче, но так даже лучше — угадывать сказанное по движению рта (ну и что, что Бакуго очень уж — слишком уж, сказала бы Урарака — выразительно его раскрывает) Шото пока что не научился. — Нет, я остаюсь. — Ну так и я, блять, остаюсь. — Это не соревнование, знаешь? Бакуго цыкает, раздраженно дергает верхней губой — и говорит как будто бы через силу, недовольно глядя в одну точку (в качестве этой точки он отчего-то выбирает собачку молнии у Шото под ключицами): — Какого черта вообще? — Прости? — Не прощаю, — он резко вскидывает взгляд, — какого черта ты вообще с самого начала толчешься тут со статистами? — Это же занятие, Бакуго, где мне еще- — Да там же, где и всегда — со мной! Наверное, вот это вот Бакуго выпаливает и правда слишком громко. Наверное, Шото вытаращивается на него после сказанного и правда слишком сильно — на лице у Бакуго мелькает тысяча и одна эмоция и сотни тысяч отговорок со средним арифметическим да пошел ты. К счастью (вероятно, для Шото) или же нет (для самого себя) он не успевает озвучить ничего из этого. — Итак, мы начинаем. Постарайтесь сконцентрироваться как следует. Когда будете готовы… Бакуго дергается всем телом- — …направьте все ваше внимание на человека напротив. -и не сдвигается с места. А Шото — Шото то ли вот-вот провалится куда-то далеко к самому центру земли, где наконец спечется окончательно и бесповоротно; то ли его накроет по второму кругу в ближайшее вот совсем скоро. — И в первую очередь вы зацепитесь только взглядами. Еще режиссер говорит что-то про то, что нужно пялиться, беззастенчиво и нагло; нужно всматриваться и искать — что угодно; она вообще еще много чего говорит, но Шото уже не слушает, потому что кажется — он разберется с этим и так. Он смотрел на Бакуго и раньше — и долго смотрел, и внимательно, и иногда даже не моргая, ведь тот явно думал, что его пытаются переиграть в гляделки, и яростно не моргал тоже, хоть и глаза у него явно пекли. А Шото просто всегда подыгрывал, не разрушая его ожиданий, потому что — почему нет. Поэтому — да, конечно, он смотрел. Но никогда — пытаясь что-то там увидеть и изучить без вот этого вот «что это такое и как этому не проиграть». И никогда — он предполагает — Бакуго не таращился на него с той же целью в ответ. У Бакуго — под почти болезненно нахмуренными бровями — оказывается, такие глаза. Шото видит, что один самую малость больше другого; ресницы видит, светлые до нежности какой-то, будто дотронься — и пушистыми будут, мягкими, щекотными, если дрогнут веки; видит глубокую черноту зрачков, то расползающуюся все шире и шире, то тонущую в горящей радужке — крохотный островок в густой лаве. В которой прожилки — тонкие линии — и крапинки-крапинки-крапинки раскаленных камней. Шото знает, что видит тут не он один. Что Бакуго внимательный — как про, как целый отряд про с причудами супер-зрения, да еще и с биноклями наперевес. Что от него не скрыть сейчас подслеповатой мутности левого глаза, не спрятать наполовину оплавленных — местами вообще не растущих — там же ресниц; что после разрешения разглядеть партнера всего целиком Бакуго абсолютно точно замечает по-идиотски разную структуру волос (жесткие, норовящие вечно встать торчком пряди с левой, и висящие прилизанными сосульками с правой); что шероховатость шрама для него сейчас, как под лупой. У Шото на воротнике формы не отстирывающиеся капельки от соуса и холодные мурашки по позвоночнику; у Бакуго рукав впивается в мощное предплечье слишком туго — он то и дело оттягивает его пальцем так, что на коже видно красноватую линию-отпечаток. А в глазах видно — отражение Шото. И ему, вот такому, какой он на самом деле есть, какого кроме кошек мало кто знает; со всем этим своим нескладным, неидеальным и даже нелепым — совсем некуда сейчас деться. Но кажется, не особо-то и хочется. Кажется — хуже не будет. Режиссер что-то говорит про руки — какие они у вашего партнера? совпадают ли ваши знания о партнере с тем, что говорят о нем или о ней эти руки? придумайте им историю, найдите, почувствуйте- — Да кто ж так изучает! Чего встали как неродные? За руки беремся, крутим-вертим, не стесняемся. А вам почему смешно, молодой человек? Боитесь щекотки на ладошках? Нет? Ну вот и не хихикаем, работаем. И молча — старайтесь договариваться без слов. Шото медлит лишь доли секунды и протягивает руки — обе, ладонями вверх, раскрытые и напряженные в запястьях. И думает — по крайней мере, принимать решения у него всегда выходило неплохо. Не всегда верно — но зато быстро. Уперто — да так, что не переубедить. (если только вы не Мидория Изуку) Под ногами медленно разворачивается центр земли. У растерявшегося, смотрящего на его протянутые руки так, как можно смотреть на уродливые культяпки инопланетянина и на сияющие ангельские длани в равной степени Бакуго есть отличная возможность (и полное право) дать ему туда шваркнуться. А он оглядывает Шото и зачем-то еще себя. Оглядывается по сторонам — как положение дел на поле боя разведывает. И Шото очень хочется сказать, что никто не смотрит-не смотрит-не смотрит, никто, кроме меня, но язык как будто присыхает к небу; он весь, всем телом полностью присыхает к одному месту в позе очень наглого попрошайки. Бакуго же совершает челюстью что-то невнятно-сложное, горлом дергает, будто собирается что-то эдакое выдать — но выдает в итоге только сиплый, какой-то вымученный выдох и непереводимое бульканье. И — тянется навстречу. А Шото — Шото накрывает по второму кругу вот прям сейчас. Это даже не прикосновение поначалу — это что-то невесомое, легкое, являющееся больше отголоском чужого тепла, чем чем-то плотным и настоящим, но оно уже заставляет дрожать. Шото не знает, кто первый смыкает пальцы. Не понимает, почему на него это так действует, оно не должно так действовать; почему это тепло, которое должно чувствоваться только ладонями, вдруг затапливает его целиком, с головы — до ног, забираясь, кажется, в самые легкие и даже куда-то вглубь живота; почему он вообще ощущает столько всего здесь и сейчас, в толпе своих одноклассников и в размеренном гуле их голосов держа за руку Бакуго Кацуки, который выбрал его. Абсолютно и точно отдает себе отчет он только в одном — это лучше, чем могло было быть. Лучшее, что могло было. А у Бакуго — и правда — такие глаза. Раскрытые пораженно, честно и широко. Еще между бровей у него снова морщинка — она появляется медленно и не сразу. В ней нет раздражения или разочарования на этот раз. Только странная, одновременная привычная и непривычная сосредоточенность, как у кого-то, кто собирает себя в кучу по кускам, приходит в себя шаг за шагом. Такая, что можно подумать даже, что у Бакуго это уже получилось — но Бакуго дрожит. Бакуго дрожит тоже, и Шото думает, что это — честно. Бакуго дрожит, и Шото думает: он что, вот это вот все — тоже?.. Пальцы будто свело судорогой, но он все равно пробует двинуться — пробует медленно и аккуратно сжать, самую малость, просто чтобы убедиться на всякий случай, что вот оно, вот; погладить совсем чуть-чуть, так, как гладил бы кошку по шерстке между глаз. Так подойдет более или менее — кошкам нравилось, когда они бывали в настроении подпустить его достаточно близко. Насчет людей он неуверен, но этот опыт, кажется, единственный, что у него есть. На тыльной стороне ладони Бакуго нет шерстки — она гладкая. Там, где нет сбитых костяшек, царапин и шрамов. И еще влажная — только немного. Бакуго смотрит на него коротко и остро — Шото быстро чувствует себя пойманным с поличным, пойманным за руку, спасибо, Яойрозу — и тут же опускает взгляд обратно на их сцепленные руки, будто правда намереваясь по-настоящему что-то там исследовать. И зарисовать после по памяти. Шото не помнит, говорил ли Мидория что-то о его талантах в рисовании, но они не были бы неожиданностью, так ведь? Он почти дергается, когда Бакуго вдруг изучающе скользит к его настороженно-скованному запястью. И это глупо. Боже, это так чертовски глупо, что еще немного — и стыдно будет. Шото хочется сделать так много вещей — оглянуться, проверить, размазывает ли хоть кого-то еще подобным образом; он хочет уйти пока не поздно и никогда не уходить отсюда. А еще спросить, все ли нормально. Или сказать, что ему вот — настолько да, что аж почти нет. Хочет двинуться дальше, почувствовать больше, и при этом оставаться так, как есть — потому что кто знает, не оттолкнут ли его потом — целую вечность. В итоге он просто стоит. По-идиотски, как столб вдоль дороги, как только вороны не обгадили, обязан был сказать Бакуго, который почему-то вообще ничего не говорит. Только рассматривает. Правда — рассматривает. Вертит его руки, пробегается по рубцам, зачем-то легко давит в самый центр ладони. В ответ Шото позволяет вырваться инею и теплу — потому что обязан сделать сейчас хоть что-то — и получает предупреждающие искры. А еще предупреждающее шипение и не менее предупреждающий — мой пот, кретин ты эдакий — шлепок по левой ладони, от которого совсем не больно и не обидно даже. Потом еще один — легкий, но какой-то нетерпеливый. Бакуго все еще осторожничает, но не нежничает; Бакуго, кажется, и в самом деле твердо вознамерился выполнить поставленную перед ним задачу (с Каччаном всегда так, сказал как-то со вздохом Мидория) и еще подталкивает будто — давай, ты же первый начал вот это вот все. Это похоже на те самые его провокации, на которые Шото обычно предпочитает не вестись. Шото ведется. И у него все еще каждая клеточка в теле непослушная настолько, насколько вообще может быть, но теперь он тоже пробует искать. «История» рук Бакуго — это что-то, знанием чего может похвастаться почти каждый, и даже неправ не будет. О таком сложно не быть в курсе. Руки Бакуго — его причуда. Его оружие. Его сила и гордость, да он сам всем об этом говорит, вопит во всю силу легких и луженой глотки. Шото слышал — и не считал (и не считает) Бакуго лжецом. Но так уж получилось, что причуды и все с ними связанное никогда — кроме причуды Мидории, конечно же — не представляли для него большого интереса. А вот то, что у Бакуго теплая кожа и очень аккуратные ногти — да. Или то, что его ладонь куда шире ладони Шото, но пальцы — цепкие и хваткие — короче. Или его свежие, еще не загрубевшие розовые мозоли от недавней беспричудной тренировки. Или то, как Бакуго едва заметно вздрагивает, если невесомо их коснуться. У него много шрамов — и большинство из них получены уже в академии. О большинстве, наверное, Шото даже вспомнит, если постарается — когда, где и как — но есть и старые. На таких хочется задержаться подольше. Получше разглядеть, дотронуться чутче. Это тренировки, драки, или неосторожные детские игры — попробовать догадаться. Позже, может быть, даже спросить. Эй, Бакуго, ты поцарапался, когда снимал с дерева мяч? Мидория говорил, ты хорошо лазаешь по деревьям и хорошо играешь в мяч. Эй, Бакуго, во что ты еще умеешь играть? У тебя приятные руки. Бакуго, Эй. — Хорошо, — доносится мягкое, — очень хорошо. И оно такое ненавязчивое, такое идущее фоном, что даже не пугает после затянувшейся тишины — голос, кажется, звучит где-то в голове. Говорит подойти ближе. Так близко, чтобы касаться друг друга плечами, и чтобы у обоих — левое, потому что сердце-то с левой, и поэтому грудью друг друга тоже немного надо касаться — только плечами неудобно будет. Недостаточно близко. И в принципе, в общем и целом — недостаточно. — Теперь, когда вы, можно сказать, познакомились друг с другом, вам нужно настроиться на общую частоту. Для этого прислушайтесь к дыханию своего партнера. Почувствуйте его. Как только у вас получится — постарайтесь найти общий ритм, в котором будет комфортно вам обоим. У Бакуго тягуче подпрыгивает кадык. У Шото все волоски — разные, даже на руках разные, и это также заметно, как и въевшаяся в кожу на прошлом уроке синяя паста — встают дыбом. Он молчит и не двигается, позволяя сделать ход. Давая снова выбрать — ему бы хотелось, чтобы снова его. Шото молчит и — почти — не двигается, отчего-то сильнее сжимая чужое запястье, не соображая даже, какой там пульс — собственное натянутое, звенящее в ушах ожидание забивает все. Когда Бакуго врезается в него плечом — больно, метко, куда-то под ключицу, как не раз уже толкался в школьных коридорах — он дышит шумно, тяжело и быстро. Шото же в этот момент перестает дышать вообще. Не специально, не из природной вредности, да ты заебал, двумордый, принципиальный ты ублюдок, вечно мне палки в колеса — просто это так ново. Бакуго. То, сколько в нем тепла — не-огненного и живого, отдающего монументальностью какой-то, что вот если выйдет прильнуть — постоянно греть будет. То, как широко и часто расходится его грудная клетка. Как бухает сердце — тоже сильное и живое. Разрушительная бомба на обратном отсчете всего за парой слоев одежды, мышц и костей. Все это. Так много, так чертовски чересчур, а разве так все это время можно было, и одновременно – слишком мало. Недостаточно. И воздуха в легких — тоже. — Дыши, чтоб тебя, — шипит Бакуго ему в ухо, укладывая на поясницу тяжелую ладонь, — твою же ж мать, Тодороки, дыши давай. Из Шото вырывается что-то, похожее на смешок. Бакуго — охренеть, ледышка, да ты ржать умеешь — давит с него вдохи и выдохи со сосредоточенностью спасателя, выловившего очередного неудачливого утопленника из волн. Шото — который как будто и правда готов выплюнуть невесть откуда взявшуюся соленую воду — хочет, чтобы это закончилось. Шото страшно, что это закончится вот-вот. Им сложно. Найти общий ритм, настроиться, подстроиться, уловить-уступить-удержать — у него все никак не получается разогнаться, даже следуя за теплой рукой на своей спине. Бакуго же не может притормозить — от его загнанного влажного пыхтения мурашками покрывается шея над и под воротником. Шото снова крепче смыкает пальцы — на запястье, которое так и не отпустил — и давит, давит на судорожную жилку, ни в чем не обвиняя и ничего не говоря, но привлекая внимание к проблеме. Пыхтение возле уха приобретает оттенок возмущенный и злой, стоящие торчком светлые волосы будто в порыве мести колют щеку и метко попадают в глаз. Не самых удачных примеров командных игроков среди них двоих — целых два, поэтому он честно не ожидает от них обоих многого. Честно довольствуется тем, что есть. И поэтому же, когда выйти на общую частоту удается — замечает не сразу. А когда замечает — это — на пару секунд – так- — Если кто-то считает, что у вас получилось — время разойтись. -спокойно. — Отвернитесь друг от друга. Отойдите каждый на десять шагов, и постарайтесь сохранить это ваше общее до тех пор, пока я не скажу вам сойтись снова. Не проебись, зыркает Бакуго напоследок со всей своей великой силой убеждения. За собой следи, отбивает Шото, проверяя его пульс коротким, ненавязчивым движением, от которого у Бакуго чуть заметно морщится нос. Шаги приходится делать в ритм дыхания — неторопливые, но без неестественной медлительности, такие, как по побережью прогуливаешься, и планов у тебя на сегодня — никаких. Шото бредет и не смотрит по сторонам. Бредет и считает. И секунды после считает тоже, засунув руки в карманы и перекатываясь с пятки на носок. Когда разрешают вернуться, он доходит до восьмидесяти трех. До девяноста — когда опять ловит за запястье, когда на его поясницу с нажимом опускается рука, когда они сталкиваются, сцепляются друг с другом в спешке, спровоцированной черт знает чем, чуть не сбивая с ног, проверяя, но не стремясь уличить в ошибке. Все сходится-состыковывается-совпадает на девяносто первой секунде — и его захлестывает. Удивлением. Восторгом, который отчего-то настигает его мягко и тихо. Вымывается из тела парой абсолютно синхронных вдохов, ничего не сбив и не испортив. Оставив после себя что-то приглушенное и теплое, как свет желтой настольной лампы глубокой ночью в соседней комнате. Будто следуя за этим, он вдруг упирается лбом в подставленное плечо. Горбится неудобно и нелепо, глубоко дышит куда-то в ткань, слушает размеренное сопение и думает еще — так спокойно. Пахнет чем-то вроде сладких булочек и горьким гелем для душа, которым эту сладость как будто пытались сбить. Так спокойно и хорошо. Он бы, наверное, простоял бы так весь день — не отпуская, почти покачиваясь в такт, но Бакуго медленно комкает рубашку на его спине. Натягивает на ребрах, не оттягивая от себя. И это похоже на объятья больше, чем когда его и правда обнимали в последний раз. Шото поднимает голову. Он пока не разобрался, что хочет сейчас увидеть, услышать или сказать — и теперь разберется вряд ли. Потому что Бакуго улыбается. Довольным мы это сделали; самодовольным а я говорил; ехидным а ты ничего, Бакуго улыбается — немного гордо, немного кривовато, ярко, больно, уверенно, широко — как поджигает тысячи солнц. (увидишь такое один раз и — если к чертям не ослепнешь — захочешь смотреть снова и снова) Как заколачивает гвозди. (увидишь такое — и не поймешь, неужели можно было раньше без этого вот жить) Как вылезает из кожи, ломает ребра, стены, голову собой и себе же, сталкивает с обрыва и сигает следом, поит собственной кровью и в отместку сжирает внутренности. Такое увидишь — и никогда, никогда не оправишься в полной мере. Шото — зараженный по самое не хочу — осознает это, как собственное существование — у него подрагивают и почти приподнимаются уголки пересохших губ. Принимает, как неоспоримую истину, круглость земли там или дружбу Мидории — у него распирает грудь и что-то клокочет в горле. — Бакуго, — после долгого молчания голос скрипит похлеще Киришимы под причудой. Он видит чужие расширившиеся зрачки, чувствует на своей щеке теплый, чуть удивленный дрожащий выдох — глотает его, как пилюлю, позволяющую продолжать: — Бакуго, я- …бы, наверное, позвал тогда кого угодно, думает он судорожно, запоздало отвечая на в насмешку? заданный вопрос. Я бы попробовал, кто бы там ни сидел, хочется ему признаться. Но никого другого мне бы не хотелось выиграть себе так же сильно — это он почти говорит. — Ну а теперь, когда вы готовы к следующему тренингу… — гремит громом среди ясного неба, и Шото уже знает, что будет дальше. Он знает, не дурак ведь, но все равно чувствует себя глупо и беспомощно до чертиков, обезоружено — и это при двух причудах, да простит его Старатель — на где-то восемь из десяти, когда Бакуго от него отступает. Отстраняется спешно, высвобождает неловко кисть, хоть удерживать его Шото не собирался — и не посмел бы — вовсе. Режиссер просит пары пройти к любезно подготовленной для тренинга полосе препятствий. И они проходят — топают мимо, переговариваются, смеются. Задевают плечом, и Шото даже не смотрит, кто это, просто кивает в ответ на извинения, которые начисто пропускает мимо ушей и глаз. Бакуго сует влажные — теперь невозможно о об этом не знать и не думать – руки в карманы. Вяло огрызается на кого-то, уворачивается от дружеского похлопывания. Зыркает исподлобья. Сутулится, как делает всегда в моменты, в которые Шото хочется присесть на корточки и спрятать лицо от света. И не делает следом за остальными ни шага. Шото бы мог бросить ему вызов. Назвать трусом или беглецом; поинтересоваться, не думает ли он, что для него это слишком сложно; спровоцировать путем без разницы каким (да сотни есть таких путей, это же Бакуго Кацуки, дайте ему любой повод, скажите, что можете плюнуть смачнее и дальше, и он из принципа метко харкнет вам метров с пятнадцати в ваш слишком много болтающий рот). Бесспорно, Шото мог бы. — Бакуго, это не- — Не гребаное соревнование, — фыркает тот так, будто с него весь воздух выкачали, — без тебя, полудурка, знаю. Это то, что Шото мог бы сделать для себя — но не для Бакуго уж точно. Поэтому он просто стоит посреди зала потухшим праздничным костром, столбом и истуканом. Просто смотрит, как Бакуго уходит к трибунам и перемахивает через заграждение. Он оборачивается коротко через плечо — всего один раз — и у Шото будто вспыхивает отпечаток его улыбки где-то на внутренней стороне век. Бакуго уходит — но у него остается это, а еще ритм дыхания, с которого не вышло — или не захотелось — сбиться до сих пор. Шото просто стоит и дышит. Интересно, как дышит Бакуго. — Тодороки? — Странно, что для такой громкой женщины эта режиссер подкрадывается так тихо. — Ты же Тодороки, да? — Да. — У меня есть для тебя вариант. Ты все еще можешь поучаствовать в тренинге, если хочешь. Он только удивленно приподнимает брови. — У меня нет пары. — Найдем. Если немного подождешь, то первые, кто справятся с заданием, как раз освободятся. — Разве это не против правил? — Ничего страшного, — режиссер машет рукой, — театр, как и геройское ремесло, подразумевает умение подстраиваться, не так ли? Шото — который не может не согласиться, но и соглашаться отчего-то не хочет тоже — рассеянно кивает в ответ. Он смотрит в сторону изуродованной и разгромленной части зала — над которой они постарались с Бакуго — где Иида пытается успокоить резво скачущих в ожидании новых указаний одноклассников, Мидория очень натянуто смеется над шуткой (шуткой ли?) Аоямы, а Яойрозу оглядывается вдруг, поднимает руку и машет ему — заметила. На трибуны он смотрит тоже — там забравшийся подальше и повыше Бакуго пытается без лишних жертв распутать проводные наушники, начисто забыв о своем прикрытии из книг и тетрадок. Режиссер напутственно пихает Шото в спину: — Выбирай. Этот тренинг выглядит интересным. Он, кажется, нацелен на целую кучу пунктов и подпунктов — доверие, работа в команде, умение слушать, умение вести, брать на себя ответственность и уступать ее кому-то и так далее. Ну и на координацию движений тоже немного — но это скорее оттого, что Бакуго с Шото немного разошлись и перестарались. В чем суть — партнеры, изучившие друг друга и настроившиеся на общую частоту, должны пройти полосу препятствий. У одного из них завязаны глаза и — если совсем уж свирепствовать — заткнуты уши; другой, свободный, словно птица в небесах, должен в сохранности провести его через все рытвины, ледовые дорожки, сломанные стулья и прочее, чего там валяется очень уж в достатке. Сделать он это должен молча и тихо, не выдавая никаких указаний, не соприкасаясь с партнером ничем, кроме указательных пальцев — легко, самыми подушечками только, один над другим, даже не зацепившись. Это и способ указать направление; и призыв ускориться или остановиться; и просьба перешагнуть через что-то серьезно, Бакуго, дыра в полу диаметром в полметра? Чем быстрее доберетесь до финиша, тем лучше вы друг друга чувствуете и понимаете. Чем невредимей вы туда доберетесь, тем у вас все намного прекрасней и вообще. А потом нужно поменяться и попробовать наоборот. Очень интересный тренинг, думает Шото, пытаясь вытянуть ноги в небольшом пространстве между креслами. Похож на детские игры — не то чтобы в жизни Шото их было так уж много, чтобы разбрасываться такими заявлениями, но наблюдение за происходящим вызывает у него похожие чувства. Похожее желание присоединиться. — Эй. На колени плюхается учебник английского и тетрадь, раскрытая на вдоль и поперек исписанных страницах. Шото запрокидывает голову. Бакуго прямо над ним, на ряд выше, на два кресла левее. В одном наушнике и с надкушенным яблоком в руке. Он больше ничего не говорит — швыряет сумку где-то неподалеку (громко), падает на несчастный пластиковый стул (все еще громко), отворачивается к арене и вгрызается в яблоко так, что на секунду Шото даже жаль его зубы. Или яблоко. Или и то, и другое. А в следующую секунду он ловит себя на том, что, кажется, улыбается — так, как после тренинга с дыханием очень хотел и собирался, но попросту не успел. Они сидят не то чтобы вместе, но и не по отдельности — если скосить глаза немного вбок, то на спинке кресла можно заметить ноги Бакуго в школьных — он уже и переодеться успел — поношенных ботинках. Хотя может не такие они и поношенные, кто там знает — сложно выглядеть хорошо, если твой владелец вечно топает, закидывает ноги куда попало да еще и пинается с завидным постоянством. Шото думает всякую несвязную, абстрактную ерунду; списывает с блаженной пустотой в голове и даже не разбирает буквы, больше заинтересованный в агрессивном чавканье совсем рядом, чем в своих будущих оценках за домашку. — Какая же все-таки срань, — через пару минут сосредоточенного созерцания заявляет Бакуго с достоинством человека, который ни за что не стал бы принимать в подобной срани участие, и Шото фыркает так сильно, что у него проясняется взгляд. — Вот тут неправильно, — тычет он в предложение, которое — вот черт — уже успел списать. — Не может быть неправильно. — И всё же. — Хуёже. — Бакуго- Шото не договаривает — что-то мягкое почти беззвучно прилетает в грудь и шлепается на тетрадку. — На, зенки свои протри как следует, — Бакуго сует руку обратно в карман, откуда свой снаряд и вытащил, — неблагодарный говнюк. Поверх всех допущенных ошибок лежит горелый платок в серо-голубой цветочек.