Пропавшие без вести

говорят, не повезет, если черный кот дорогу перейдет, ну, а пока наоборот: только черному коту и не везет

Кастиэль проснулся в ужасном настроении, впрочем, как и вчера, и позавчера, и многие утра до этого. Последние несколько лет он просто систематически вставал не с той ноги, особенно когда знал, что карманных денег ему не видать как минимум пару недель, пока он не успеет либо заработать сам, либо стащить баксов пятьдесят у матери, ничего не подозревающей, – и эти мысли настигали его, стоило осознать, что сон уже ушел. Небо за окном грозно хмурилось и казалось таким серым, как будто всю голубизну с него стерли дешевым ластиком, оставив отвратительные грязные разводы на протертой бумаге. Сентябрь был омерзителен в этом году: мокрым и холодным, со свистящим ветром и множеством луж под ногами. Кас долго-долго лежал в кровати, ощущая ее колючую прохладу, образовавшуюся из-за открытого окна. Шторы то поднимались, то опускались под натиском порывов, шурша низом по полу. Кас тупо глядел в потолок, пока старался понять, стоит ли ему идти сегодня в школу, а если стоит, то на кой черт. Неосознанно всплыло воспоминание о тесте по химии, который миссис Ллойд рекламировала уже вторую неделю, но Кас по-прежнему не был уверен, что ему нужно хотя бы попытаться написать его. В последнее время, когда жизнь так неожиданно потеряла всякий смысл, хорошие оценки по химии резко стали и не особо-то нужны. Он мог удовлетвориться подаренной "С" с минусом. Поднявшись с кровати, Кастиэль вяло почесал руку – там, где были опухшие вены – провел пальцами от сгиба локтя до самого запястья, и, опустив ноги на пол, почувствовал его холод голыми ступнями. В квартире стояла полнейшая тишина; Кас лениво подметил: мама давным-давно ушла на работу. Он сонно глянул на часы, которые показывали девять утра, и решил, что стоит подниматься, если он не хочет в очередной раз опоздать на американскую литературу. Подняв с пола выцветшие светло-голубые джинсы и зеленую толстовку, Кастиэль напялил (постарался напялить) их на себя. Забыв про ремень (или проигнорировав его), он просто натянул джинсы на бедра, оставив их уныло свисать, так и не застегнув металлическую пуговичку и не звякнув «собачкой» ширинки. Это подождет до того момента, когда он будет кардинально опаздывать на уроки. Пол неприятно холодил пятки. Кастиэль поджал пальцы ног и предпринял еще одну попытку надеть толстовку прямо на голое тело – слава богу, еще стройное, а не болезненно-худое, как у некоторых его знакомых. У тех вообще уже ребра сквозь прозрачную кожу проступали так, что можно было пересчитать их все. Нужно было принять рядовой утренний душ, но Кастиэль понимал, что его сил, так и не восстановившихся за ночь, явно не хватит. Поэтому лучше всего было бы просто почистить зубы и попробовать затолкать в себя хотя бы половину поджаристого тоста, так заботливо приготовленного мамой. Стоило Касу подойти к зеркалу, чтобы поглядеть на свое помятое отражение и хоть чуть-чуть пригладить торчащие во все стороны черные волосы, запищал будильник, находящийся прямо около подушки. Его пришлось вырубить как можно скорее, пока звук дробью не разорвал на части вяло работающий мозг, отказывающийся соображать. На кухне, как и всегда, пахло вкусностями. На этот раз Грэйс, верно следуя своим материнским обязанностям, как священник – своим, приготовила гренки из белого хлеба, которые Кас учуял еще у себя в комнате, и перед уходом на работу оставила сладкие аппетитные ломтики, поблескивающие на свету сахаром, в глубокой тарелке, поставленной на стол. Рядом как обычно лежала записка – Кас даже не стал разворачивать ее, чувствуя подступающее раздражение, преследующее его так давно, что нереально было вспомнить, где начало этому ужасу, но он вовсе не был в состоянии контролировать собственные отрицательные эмоции. Он прекрасно знал, что написано на маленьком клочке бумаги в клеточку: «Дорогой, завтрак на столе, апельсиновый сок в холодильнике, не опоздай в школу, целую, мама :)», И хоть это было так тепло и по-домашнему, Кастиэля это уже давным-давно не забавляло. Сунув в рот отломленный кусок тоста, он презрительно отодвинул от себя тарелку, толкая ее к середине стола, и проглотил тост, так до конца и не разжевав. В последнее время ему вовсе не хотелось есть, что вполне закономерно, если ты чувствуешь подступающую осеннюю хандру. На дворе было только четырнадцатое сентября – спустя всего четыре дня у Кастиэля должен был быть день рождения, который он упрямо не желал праздновать. Но он уже знал, что вряд ли найдет в себе силы пережить эту осень – еще одну осень. Все началось три года назад, а Кас изо дня в день грезил, когда уже все закончится. Этот год был еще одним испытанием, последним на этот раз. Если он закончит школу, то мать сможет им хоть в чем-то гордиться, а Кастиэль действительно хотел этого. Он уже не помнил, когда в последний раз мог спокойно смотреть матери в глаза и не чувствовать стыда, разъедающего и совесть, и сердце, и мозг, и все внутренности, как залпом выпитая кислота. Этот год должен был стать финишем. Тем не менее, Кас уже четвертого сентября схватил две «F» по физике и литературе, причем в один и тот же день. Также он прогулял недавний проверочный тест по истории и предсказуемо получил выговор. В его личном деле количество прогулов за последние полтора года составляло 70%, что ужасно пугало как мать, так и куратора. Миссис Миссури постоянно старалась выяснить, что случилось с ее лучшим учеником, тем самым, который надевал в школу строгий костюм и бежевый плащ, но и Грэйс, и Кас продолжали упрямо молчать. Всегда следует держать личные проблемы при себе – окружающим знать о тебе нечто подобное, вроде зависимости от наркотиков, вовсе не обязательно – это не даст возможности косо смотреть всякий раз, как Кастиэль пропустит тот или иной урок вновь. Ровно три года назад, в августе, Кас впервые попробовал морфин и с тех пор уже не чувствовал себя нормальным человеком. Вообще не чувствовал себя человеком, если правильнее сказать. Скорее всего, именно это сыграло большую роль в его будущем учебном процессе; может, есть и другие причины, но их уже никто не помнит. Когда ты колешься третий год, интерес ко всему, включая хорошие отметки, пропадает, улетучивается, как пыль с протертых полок. Последние полтора года положительные отметки – последнее, о чем Кас на самом деле беспокоился. Порою смысл теряется, или ты просто устаешь его искать. Кас не считал, что его смысл – это быть законопослушным гражданином, по совместительству ботаником с очками во все лицо, над которым любят подшутить члены футбольной команды, имеющие внушающие бицепсы, острые костяшки пальцев и подвешенные языки. На тот момент Касу было пятнадцать, а отец и мать уже начинали скандалить на весь дом, грозясь разойтись. Джош был не самым плохим отцом: в меру строгим и достаточно справедливым, чтобы отпустить сына погулять с немногочисленными друзьями после десяти и отчитать перед мамой за плохое поведение, которое являло себя довольно редко. Он гонял с Касом в футбол, когда тому было девять лет, и, более того, позволил своей супруге назвать сына именем, которое настойчиво не желал слышать. В идеале Джош мечтал назвать первенца Джеймс — как звали его прадеда и брата — и, возможно, если бы в свое время он настоял на своем, Кастиэля не дразнили бы в школе за «девчачье имя» и не называли слащавенько «Кэсси». К тому моменту, когда Джош и Грэйс все же подошли к границе своей супружеской жизни, Кас чувствовал себя застрявшим между молотом и наковальней. Джош хотел, чтобы Кас жил с ним, и в суде старался доказать это — свои невыразимые отцовские любовь и участие. Но Кас пожелал остаться с мамой, и, похоже, этим окончательно разрушил и без того шаткие отношения между собою и отцом. Джош был оскорблен и обижен, и Кас ничего не мог поделать. Честно говоря, проблемы в семье и испортившиеся отношения с отцом Кастиэль считал единственным оправданием своим прегрешениям, тому, во что он превратился. Всегда стоит искать себе оправдание; в любом случае гораздо легче свалить все на окружающий мир и его обитателей, чем на собственную безнадежную моральную слабость. Кас знал, что он был слабаком, он не имел в себе достаточно воли, чтобы стойко перенести развод родителей и разочарование в собственной матери, признавшейся, что, как и Джош, она имела интерес на стороне – электрика Гордона, о котором Кастиэль не слышал вплоть до развода. Грэйс призналась в наличии любовника после прослушивания дела, и Кас не знал, как на это реагировать, что делать: получается, его убежденность в невиновности собственной матери рухнула, как и их семейка. Гордона Кас возненавидел, любой бы так поступил на его месте. Он прекрасно знал, что Джош изменял его матери, и он правда терпеть не мог отца за это, так как считал, что без верности отношения не построишь, но получалось, что Грэйс, которая, по идее, должна была чувствовать себя преданной и замаранной, тоже изменяла мужу. В тот момент он всего лишь хотел свободы, но пришел в огромную клетку без входа и выхода, в которой даже железные прутья расположены слишком близко, чтобы можно было протиснуться меж ними. Если бы можно было взять и вырезать какие-то моменты из своей жизни, или продать кому-то любой день из того множества, что у тебя имеется, Кас, не задумываясь, отдал бы ночь, в которую впервые попробовал уколоться. Довольно странно осознавать, что он даже не курил до этого, даже не пробовал косяк, а пил морковный сок по утрам, прилежно учился, был ответственнейшим из студентов, его любили преподаватели, а директор ставил в пример остальным. Кастиэль даже сейчас точно не мог сказать, почему он сделал то, что сделал; тогда шприц в руке малознакомого парня казался таким безобидным, что Кастиэль решил: не будет ничего страшного, если он попробует один раз. Тогда он был уверен, что будет в силах все контролировать – любой наркоман, пришедший к своей первой дозе не путем отчаяния, считал точно также. Хотелось какого-то бунта, в конце концов, ему было пятнадцать. Лишь сейчас, в свои восемнадцать, Кас понял, что это была огромная глупость его детства. А теперь ему казалось, что слишком поздно что-либо исправлять. Несмотря на то, что Грэйс изо дня в день старалась доказать обратное. В конечном счете Кас отправился в школу позже, чем планировал. Он успел только схватить свою сумку-портфель грязно-зеленого цвета и напялить поношенные кеды с постоянно развязывающимися шнурками. Он не был уверен, что сможет вытерпеть этот день в школе, потому как чувствовал себя отвратительно. Он все же проверил перед уходом коробочку из-под обуви, которую все время прятал под кроватью, в надежде найти затерявшуюся ампулу с морфином, но ему кардинально не везло. В голове застряла мысль, что ни капли наркоты в этом доме не осталось, но Кастиэль все равно перерыл всю квартиру, потеряв надежду только тогда, когда ничего не нашел. Он почесал руку, ощущая легкую боль от набухших вен, но в школу покорно пошел, понимая, что и так уже достаточно огорчил маму в этой жизни. Кас опоздал на десять минут. Учитель по литературе глянул на него, как на кучу мусора, и, прежде чем отпустить за нужную парту, напомнил о приглашении матери к директору. Кастиэль чертовски сильно желал в тот момент сказать, что ему абсолютно безразлично все, и сейчас бы просто плюхнуться на свой стул и попытаться еще немного поспать в самом конце аудитории. Тем не менее, он промолчал, а Тэйвор, несмотря на полную апатию к своей персоне, проводил опоздавшего строго-недовольным взглядом, после чего снова уткнулся в книгу Хемингуэя, зажатую в руке. Кас сидел в самом последнем ряду аудитории, там, где обычно располагались либо хулиганы, либо прогульщики, либо и то и то вместе. Иногда вспоминались еще те светлые времена, когда Кас сидел за первой партой, прямо напротив учительского стола, что было еще до злополучного августа. Сейчас он просиживал штаны на последнем месте, уткнувшись в собственные скрещенные на столешнице руки. – Надеюсь, я вам не мешаю, мистер Новак! – зло проскрипел сквозь зубы Тэйвор, стоило Кастиэлю погрузиться в дрему. Ублюдок активно махал перед Касом книгой, жестикулируя, чтобы тот понял всю силу его негодования. Тэйвор был один из тех учителей, что орали много и не по делу: на любой шорох он отвечал нервными криками и обещаниями нажаловаться родителям, которые, несомненно, никогда не выполнял. – Нет, не мешаете, – по-прежнему равнодушно отозвался Кас, даже не думая открывать глаз. Он был уверен, что после его реплики Тэйвор покраснел от злости, став багряным, и уже просто задохнулся в возмущении, поэтому и молчал. Не нужно быть экстрасенсом с шестым чувством, чтобы понять, в каком бешенстве тот был. В каком бешенстве он всегда находился, стоило завидеть учеников с последних рядов. – Покиньте мой кабинет сейчас же! – визгливо проревел Тэйвор и ушел ближе к доске, стуча каблуками по паркетному полу, как лошадь с хорошими подковами. Весь класс фыркнул. Кас просто взял свой портфель, кинутый под ноги, и, не обращая внимания на взгляды одноклассников – в основном, укоризненные, – вышел из аудитории. * * * Школа — девятый круг ада, не сомневайтесь. Когда ты наркоман с начинающейся ломкой, посещение занятий, особенно те, которые ведет такой истерик, как Тэйвор, — сущее испытание. Ребята с потока Кастиэля были в основном хорошими людьми. Мало доверия вызывал Майк с парты напротив, но это не значило то, что все без исключения любили облить Каса дерьмом с ног до головы. Например, тихая девочка Мэнни всегда давала Касу списывать тесты по истории, стоило ему усесться рядом; также она разрешала подглядеть решения домашнего задания (в чем Кас не нуждался) и делилась принесенными в школу конфетами. Но Кастиэль никогда не мог сказать, что они с ней друзья или что – боже упаси – она ему нравится. Рука неприятно чесалась и чесалась, а Кас не мог отказаться себе в удовольствии потереть ее кончиками пальцев. Сейчас у него должна была быть химия и миссис Ллойд со своим отвратительным тестом. Устроившись на одном из стульев, Кас зажмурился, выдавая свое истинное самочувствие уборщице, старательно натирающей пол до блеска. Она покосилась на парня своими мутными от старости глазами и прошла мимо – от греха подальше. Ломка – это пытка. Это нечто, заставляющее тебя извиваться в конвульсиях по всему полу, надеясь заглушить ужасающую боль в мышцах, которые словно кто-то рвет на части. Кас помнит свою первую ломку и с тех пор знает, что когда попадет в Ад, вечность будет терпеть те спазмы и чувство, будто кто-то настойчиво режет тупым ножом внутренности. Кас катался по полу в своей комнате, чтобы унять эту отвратительную боль, точнее, надеясь, что она хоть на чуточку сбавит обороты. Обычно он старался не ходить в школу при всех симптомах ломки, но сегодня был особенный день. Конкретнее, один из тех, в которые Кас желал «попробовать». Попробовать отказаться от всего и обрести желанную свободу от собственной одержимости. Кас «пробовал» уже много раз, много-много раз, но каждый из них казался лишь жалкой попыткой. К концу химии, которую Кас благополучно проспал на своем излюбленном последнем месте, начало тошнить. Завалив тест и не став отмечать даже двух пунктов, Кас упал лбом на парту и закрыл глаза, не обращая внимания на испепеляющий взгляд миссис Ллойд. Она была невысокой женщиной лет тридцати двух, с блондинистыми волосами, стриженными под каре, и неярким макияжем. От того, как миссис Ллойд бегает туда-сюда около доски, записывая различные формулы и тоненьким голоском объясняя классу их значение, в глазах неприятно рябило. Кастиэль чувствовал ужасную тошноту уже за пять минут до звонка, но боялся, что не сможет сдержать эти позывы. Рвота подступала к горлу, как волны к берегу, но Касу удавалось подавить ее назад в желудок, который прыгал внутри и делал двойные сальто. В конце концов он выскочил из кабинета, стоило звонку отзвенеть: он ринулся в мужской туалет, сразу же вбежал в одну из кабинок и упал на колени, предварительно сбросив сумку неподалеку. Горькое жжение во рту было отвратительным. Кас чудом не запачкал веревочки от толстовки, которые свесились вниз, стоило ему нагнуться над сортиром. Он отплевался, умылся в раковине и кинул в рот жвачку, завалявшуюся когда-то на дне сумки. Кас отправился в душную столовую после третьего урока, где одним залпом выпил полбутылки воды, морщась от неприятно аромата еды, который сейчас действовал на все внутренности, посылая в мозг сигнал: сейчас вырвет, сейчас вырвет, сейчас вырвет. Его все еще мутило на тот момент, но боль в мышцах казалась слишком сильной, чтобы можно было по-тихому свалить домой, сказав Мэг, чтобы та его прикрыла, в очередной раз. Мэг обычно всегда выполняла эту просьбу, по большей части из-за того, что просто жалела Каса, несмотря на всю свою внешнюю сволочность. Она видела капельки пота, стекающие с липкого лба, покрытого тонкой пленкой испарины, видела мутность синих глаз с расширенными зрачками на всю радужку, бледность кожи, ее почти что болезненную прозрачность, первые синяки светло-голубого цвета под уставшими веками. Кастиэль был прекрасен когда-то, тогда, в свои пятнадцать, когда его черные волосы были свежими и мягкими, красиво уложенными в строгой прическе, когда кожа была нежного естественного загара, когда радужка глаз была насыщенно-синей, словно небо в солнечный июньский денек. Тогда Мэг любила его – невозможно очаровательного, серьезного, с изящной осанкой и всегда аккуратной одеждой, на переменах читающего учебник по биологии — любимому предмету. Кас был тогда не Касом, он был Кастиэлем, высоким существом, которое вполне могло сойти за ангела, и Мэг он казался недостижимым. Ей, двоечнице и раздолбайке, он казался небесным существом, которое никогда не обратит на нее внимания; которое словно светилось светом нимба. А сейчас он был жалок и слаб, его осанка превратилась в вечно скрюченную спину, руки стали не изящно тонкими, а болезненно худыми, запястья – костлявыми, как и слишком длинные пальцы; его скулы стали проступать отчетливей, волосы превратились в неконтролируемый вихрь на голове. И Мэг просто не могла не прикрывать его, когда узнала, что Кас колется, увидела отвратительные синяки на сгибе его локтя, взбухшие вены, посиневшие еще сильнее сквозь тонкую белую кожу. Мэг махнула рукой и постаралась ободряюще улыбнуться. Впервые она увидела ломку Каса еще полтора года назад, застав того в туалете на шумной перемене во время ланча, когда все ученики обычно ошивались в столовой. Каса рвало, колотило и бросало то в жар, то в холод; его мышцы разрывало на части, тело не слушалось, неконтролируемая боль была подобна толчкам землетрясения. Его организм старался доказать мозгу, что хватит, что наркотики быстро его убивают, тем не менее, вместо того, чтобы прекращать колоться, Кастиэль лишь принимал новую дозу, заглушающую все плохие ощущения в теле. Кас ушел на задний двор школы, прополз через «потайную» дыру в заборе, как делали многие ученики, и завернул на дорожку, ведущую в редеющий маленький парк города. Под ногами шуршали опавшие листья, редкие лужи почти что все высохли. Небо казалось одной большой крышкой грязно-белого оттенка, палитрой, на которой размазали белила и черную краску. В этот год деревья поредели быстрее, чем в прошлый. Тогда они еще стояли золотисто-багрово-коричневые, их листва казалась пестрым оперением экзотичной птицы, а сейчас были видны лишь голые угловатые ветки, похожие на множество костей, расходящихся от позвоночника-ствола. Кед шлепнул по очередной луже. Кас свернул на еще одну асфальтированную дорожку, на этот раз тонкую, и направился дальше, туда, где стояла его излюбленная скамья с подогнувшимися ножками и пустующей рядом металлической урной, крашенной когда-то в голубой цвет. Сейчас эта урна больше напоминала ржавое ведро с кинутыми редкими бутылками из-под пива или колы. Кас кинул сумку на скамью и плюхнулся рядом. Неподалеку резвились дети. Их голоса слышались с местной детской площадки и сливались в один протяжный гул, смех, золотистый и звонкий, как тысячи колокольчиков. Сквозь паутинки-веточки облетевших кустов можно было увидеть возвышающуюся детскую горку, переливающуюся яркими красными, желтыми и зелеными цветами. Она была единственным столь пестрым пятном в этом месте. Рядом стояли скрипящие время от времени качели, качающиеся туда-сюда непроизвольно, по воле порывов ветра. Кас схватил свою сумку и постарался достать с ее дна забытую когда-то самокрутку, купленную у Аластара, и только когда он не смог зажечь сигарету, понял, как сильно дрожали его худые руки. Они тряслись буквально лихорадочно, наверняка, будь в руках шприц, Кас бы не смог попасть себе в вену какое-то время. Порой такое бывало, он часто мог наблюдать в подворотнях задрипанных клубов, куда приходил за дозой, как съехавшие с катушек наркоманы никак не могут вколоть себе наркоту: они попадали в бледную, покрывшуюся фиолетовым оттенком, кожу, оставляя синяки. Иногда им требовалась помощь, и один из посетителей того же драного места брал в свои руки, почти что так же трясущиеся, шприц и колол сам. Наркоманская солидарность? Кас с таким не сталкивался, предпочитая вянуть в одиночестве. Кастиэль благоговейно зажмурил глаза, стоило угольку на конце самокрутки зажечься, и сильно сжал губы, ощущая горьковатый привкус от дешевой бумаги, в которую была обернута травка. Косяк не вставляет, когда ты третий год колешься кое-чем посерьезнее, но это была маленькая порция необходимого. Когда так плохо и невозможно хочется пить, будешь рад даже паре глоткам воды. Дым привычно прошелся по гортани, заволок своим белым туманом, кажется, все внутри, выходя через нос и открывшиеся во вздохе пересохшие губы. Кас выкурил все быстро и жадно, расслабляясь на скамье, словно лужица желе. Ноги вытянулись и загородили собой всю узкую тропку, ведущую мимо этого места и дальше. Кастиэль пялился на сеточку ветвей дуба, находящегося прямо за скамейкой, сквозь которые пробивался белый дневной свет, разъедающий сузившиеся зрачки. Кас вспомнил, как оказался тут впервые, года полтора назад, в морозную зиму, наверняка, в декабре. Кажется, был сочельник. Возможно, Рождество к тому времени уже прошло. В Рождество каждый наркоман становится чуть-чуть добрее и продает товар с небольшой скидкой, радуясь, что ему хватило сил прожить еще один год, просуществовать, проколоться, помолиться о меньшей цене за дозу, проспать в собственной рвоте рядом с мусорными ящиками, воняющими, как стадо буйволов. Возможно, Кас был не совсем правильным наркоманом, потому как на тот момент был в отвратительном настроении. Во-первых, он ощущал себя очень плохо, не понимая, зачем вообще еще существует? Ради матери? Матери, у которой он ворует без конца деньги, чтобы удовлетворить свою одержимость, ту, которая так неистово затягивает его в могилу, словно оживший костлявый сгнивший мертвец, выкопавшийся из своей бездонной ямы, с дырами вместо глаз и червяками, пожирающими остатки тела? Кас не знал, не мог ответить. Он думал, что еще хочет доучиться в школе. Он думал, мать порадуется его стремлениям. Во-вторых, Кас ненавидел себя за очередную без спроса взятую сумму из тайника Грэйс, тайника, о котором он, ее сын, не должен был знать. Миссис Новак была той самой матерью, которая без устали давала своему ребенку денег на любые мелкие расходы, не заботясь, на что конкретно он их тратит. Тем не менее, несмотря на то количество денег, что Кас получал от нее за месяц или за неделю, он брал еще и еще. В тот сочельник (или время после Рождества), Кас взял, по меньшей мере, восемьдесят баксов и потратил их за одну ночь – купил косяков, морфина, новых шприцов. Выпил бутылку пива на сдачу. И только когда сидел на этой самой скамейке в полном одиночестве, а действие наркотика подходило к концу, Кас понял, как омерзительно он себя ведет. Фактически, он противоречил сам себе, то уверяя внутренний голос, что ему необходимо взять денег, то убиваясь, что поступил ужасно. Впрочем, он и не сомневался, что поступает превратно, ему было стыдно, когда он брал деньги, но мысли улетучивались, стоило увидеть в руках дилера колбочку с таким желанным препаратом. Когда Кас кололся, он забывал, что такое думать, что такое ощущать землю под ногами. Это полет с высочайшей высоты с раскинутыми в разные стороны руками, в подсознании два вопроса: «Выживу или нет? Где я, кто я?». Может, он умрет сегодня? Перебрав в очередной раз? Кас не знал. Любой наркоман в курсе, что смерть от передоза – чисто воля случая. Никто не в силах противостоять бабке с косой, если она уже рядом, глядит, как ты вводишь в себя тонкую блестящую иглу, не ощущая больше боли от прокалывания кожи, от потревоженных синяков на взбухших сгибах локтя, и чувствует разливающуюся по вене «ту самую», последнюю свою дозу. Нельзя загадывать, когда ты получишь эту самую дозу – Кас по опыту знает, что любому суждено просчитаться в этом деле. Кас затянулся в последний раз и проводил взглядом улетающий в урну окурок. Тот еще помигал огоньком на ее дне, прежде чем его затопила первая капля дождя. Дерьмовый день. Когда уже все изменится?