Пропавшие без вести

Кас вернулся домой ближе к девяти вечера и, не став ужинать, завалился на кровать, так и не заправленную с его ухода. Он неистово чесал руку, скрючивался от боли и катался по постели. Даже пару раз рухнул с койки и ушибся боком, чем заработал уродливый ярко-фиолетовый синяк на том месте, где едва заметно проступали ребра сквозь бледную кожу. Мать уже была дома. Время от времени Грэйс стучала в дверь острыми костяшками пальцев и неуверенно, но обеспокоенно, прислушивалась. «Сынок, ты как там?» — спрашивала она, но Кас даже не думал отвечать: все было вполне очевидно. Грэйс знала, что вся эта ситуация попахивает большим дерьмом. Сколько бы она ни напоминала это своему сыну, не было ни шанса на то, что Кас ее услышит. Впервые Грэйс узнала о его «увлечениях» два года назад, но тогда было уже слишком поздно что-либо предпринимать. Наркота неплохо его схватила, связав по рукам и ногам, как цепями. Все это явно походило на огромную анаконду из фильма ужасов, опутавшуюся вокруг тела Кастиэля множеством колец и сильно сжимая, стараясь сломать кости. Если бы Грэйс могла что-нибудь сделать или каким-либо образом помешать этому удушению — она, не задумываясь, сделала бы. В конце концов, она была матерью, она продала бы душу, лишь бы спасти своего ребенка от напасти, постигшей его, но это вряд ли было возможно. Грэйс, узнав о пристрастиях сына, первым делом отправилась в церковь. Она помолилась со слезами на глазах, сложив руки лодочкой, и пламенно пожелала, чтобы ее сын смог преодолеть в себе то, что его медленно убивало. Миссис Новак всегда будет помнить, как она, после того как уйти на работу, вернулась в дом за оставленным в коридоре зонтом и обнаружила, как Кас в своей комнате лежит на полу, глядя невидящим взглядом вверх. Грэйс не сразу поняла, что конкретно произошло — даже валяющийся рядом шприц и колбочка из-под какого-то лекарства не навели на себя подозрений. Грэйс решила, что Кас отравился или принял что-то не то, поэтому первым делом вызвала «скорую». О том, что ее сын наркоман, матери сообщили уже в больнице, когда делали Кастиэлю первую прочистку крови. Кас был в психиатрической клинике ровно четыре раза за последние три года, и один раз — в наркологическом диспансере. Все эти попытки были одними из тех, что обязаны были оказаться переворотом в его жизни и навсегда отбить любовь к наркотикам. По крайней мере, на это рассчитывала Грэйс: врачи, работающие в психушках, куда брали Кастиэля, уверяли, что для паренька еще не все потеряно. На тот момент он сидел на игле лишь полтора года — срок вполне играл на руку. Но всякий раз, как Кас выходил из-под надзора докторов — психиатров и наркологов — он приходил домой к трем часам ночи обдолбанный и пьяный. Первую неделю он всякий раз держался, уверяя хотя бы собственное сознание, жадно требующее новый укол, что сам Кас больше не нуждается в наркотиках. У него была как минимум надежда, которую так страстно не хотелось терять. Грэйс выглядела довольной и даже счастливой, когда Кас впервые вернулся после месяца, проведенного в психиатрической клинике. Ей казалось, что сын исцелен, что он осознал, как травил себя ядом, и что он больше никогда не будет употреблять ни морфина, ни курить косяк, и вернет себе титул прилежного ученика-старосты. Это были мечты Грэйс, ее желания, которые было необходимо воплотить в жизнь. Но Кас потратил первые карманные деньги на дозу, убивая этим самым все надежды своей матери. С тех пор он перестал заботиться об оценках, внешнем виде и собственном здоровье. Грэйс делала вид, что все хорошо, когда после третьего посещения дурки Кас не отступился от своего. Это было очень плохо, учитывая его состояние. Его организм постепенно начинал увядать, мать боялась, что Кас подцепит самую ужасную заразу в наркоманской среде — СПИД. В таком случае все будет кончено. Точно кончено, без каких-либо шансов. * * * Спустя три дня Кас нормально смог поесть, и Грэйс не пришлось заталкивать в него насильно еду, которая все равно бы вышла наружу с рвотой спустя минут десять. Оставлять его одного все еще было страшно для матери, тем не менее, ей приходилось по-прежнему ходить на работу. Миссис Новак работала в скучном офисе книжного издательства помощником редактора. Совсем недавно была предоставлена очередная книга на редактирование, поэтому времени приходилось затрачивать еще больше, чем в обычные дни. О санатории «Звезды» Грэйс узнала случайно, когда коллега на обеденном перерыве, после очередного звонка Грэйс сыну, затронула тему о некоем чудо-месте, где есть реальная возможность вылечить наркотически зависимого. Санаторий «Звезды» не являлся больницей, но имел в наличии хороших психиатров и психотерапевтов, также предоставлял возможность пациентам учиться во время лечения и мог оказать любые медицинские услуги. «Звезды» были что-то между санаторием и психушкой. Грэйс не знала, стоит ли наступать на одни и те же грабли, но Касу становилось хуже и хуже с каждой ломкой. Пожалуй, было просто необходимо принять какие-либо меры. Любые, лишь бы они хоть как-нибудь могли отсрочить преждевременную кончину ее сына, которая неминуемо наступила бы, оставь они все как есть. Вечером того же дня Грэйс наблюдала, как Кас отрешенно глядел в свою кружку, наполненную холодным чаем, и старался унять дрожь в руках. Миссис Новак задумчиво помешивала суп в небольшой кастрюльке, мерно постукивая по ее стенкам. Она не была уверена, помогут ли «Звезды» ее сыну, но разве у нее — у них обоих — был выбор? Лучше психиатрический санаторий, чем очередная путевка в дурку.  — Милый, ты будешь кушать? — спросила Грэйс ласковым голосом, зная, что сын, скорее всего, откажется от этого предложения. Его все еще мутило время от времени, поэтому Кас старался особо не употреблять пищу — в основном он пил много воды и болеутоляющего, которые прописал врач в последнее посещение психушки полгода назад.  — Нет, — холодно отозвался Кас и отпил из своей кружки ледяной чай, отдающий горьковатым привкусом из-за отсутствия сахара. Чай был такой крепкий, что непроизвольно заставлял поморщиться. Грэйс прикусила губу: она не знала, как подойти к тому вопросу о санатории. Обычно Кастиэль не любил поездки в подобные заведения, после второго же посещения клиники он, наверняка, совсем утратил какую-либо веру в свое исцеление. Он знал, что необходима настоящая ПОМОЩЬ, но никто пока что не был в состоянии ее ему дать.  — Ты так исхудал за последние месяцы, — пробормотала Грэйс, выключая газ. — Думаю, тебе стоит всерьез задуматься насчет своего здоровья, родной, эта дрянь в конец сгубит тебя, если не возьмешь дело в свои руки, — ее голос давно пропитался мольбой, заботой, нежностью к единственному сыну насквозь. Она уже не просила — умоляла, падала на колени, хватала за руки, сжимала ладони, как могла. Словно этого было достаточно, чтобы Кас, наконец, понял, что он для нее значит. Он, кажется, понимал: где-то там, на задворках собственного подсознания, где-то за разрушенной стеной истощенного наркотиками разума, там, куда проникал родной мамин голос, словно легкий ветерок, летний бриз, спасающий от смерти. Мать — это единственное, что у Кастиэля осталось, и он был практически уверен: другого ему уже не будет дано, по крайней мере, в этой жизни. По сути, кем он являлся? Отбросом общества, на которого не посмотрит примерная девушка и очаровательный юноша. Все так, как он и хотел, он был полностью свободен от обязанностей, но погряз в чем-то более серьезном, чем долг отвечать судье на рассмотрении дела о разводе его родителей верно. Капкан давно захлопнулся с такой силой, что, казалось, кости ног разломаны вдребезги. Пожалуй, не послушай он мать, Мэг, отца, узнавшего обо всем в тот же день, что и Грэйс, это определенно будет последний его год. Жажда с каждым месяцем, с каждой неделей, с каждым днем, с каждой минутой, секундной, становится невыносимее и невыносимее. Когда наступит момент, в который Кас вколет чересчур? Уверяю: совсем скоро. Но вместо того, чтобы согласиться, Кас будет противиться и упираться руками, ногами, лбом в стену правды, уготовленную ему, стоявшую рядом кирпичной преградой толщиной в несколько метров. Словно обреченная на изнасилование девушка упирается своими тоненькими ручками в сильную грудь насильника — да, попытки сопротивления, а что с того-то? От этого ее участь не станет лучше.  — Мам, вот только не надо опять мне капать на мозги по этому поводу, идет? — обреченно простонал Кастиэль, даже не скрывая раздражение, потому как-то, что в нем живет уже три года поздно скрывать: оно так и сочится наружу, как гной из давней необработанной раны. Он говорил так не только потому, что настроение было ниже плинтуса из-за воздействия наркотиков, что настроения, как такового, у него уже давно не наблюдается. Все очень просто, как дважды два: Касу по-настоящему стыдно за собственное поведение и за то, что он, по сути, был виноват во всех бедах их семьи, за то, что он — ее урод. Грэйс, милая и добрая женщина Грэйс, самая лучшая мать на свете, так любит его, терпит его, не бросает его, а вместо того, чтобы радовать единственного близкого человека, Кас не перестает ее огорчать. Это отвратительно. Само осознание этого отвратительно.  — Я просто так переживаю за тебя, — тоненьким голоском сказала Грэйс, чувствуя, как к глазам подступают слезы, ее голос сильно дрожит, она уже не в состоянии говорить громко и гордо, как делала это раньше. Раньше она была сильной волевой женщиной с искрами в глазах, но Джош ушел, Гордон погиб от удара током, а ее молодой очаровательный сын превратился в гниющего наркомана. И, по правде говоря, ничего хуже этого быть просто не может. — Дорогой, когда ты увидишь? Ведь это болото, поганое болото, из которого ты сам не выберешься! Грэйс забыла о собственном обещании не плакать и захлюпала носом, пока нарезала хлеб трясущимися руками. Вот снова, вот опять, слезы, крики, ругань, ненужные осколки на паркетном полу от разбитой чашки. Или они пока не разбили ее? Какая оплошность, нужно скорее это исправлять. Кас раздраженно вздохнул. Что он и ненавидел по-настоящему, так это моменты, когда его мать рыдала по его вине. Он вообще терпеть не мог видеть заплаканную Грэйс, какой бы причина на то ни была. Касу все время казалось, что он виноват в каждой слезинке, пролитой его мамой. Возможно, так и было на самом деле.  — И что ты предлагаешь? — скрипя зубами, спросил Кастиэль, после чего, не дождавшись ответа матери, залпом осушил остатки чая вместе с чаинками. Когда ломка проходила, Кас систематически впадал в депрессию и становился абсолютно апатичным и раздражительным ко всему, будь то солнце, выглянувшее из-за пелены облаков, или надвигающийся зомби-апокалипсис. И порой, что бы ни сказала его любимая матушка, это выводило из себя быстрее, чем Тэйвор со своим «Стариком у моря», заставляющий пересказывать внушительного размера отрывки. Как бы там ни было, Кас это совершенно не контролировал, поэтому, когда организм привыкал к отсутствию наркотиков, он задумывался над своей сволочностью в двукратном размере, что, несомненно, было мерзкой часть его гниющей жизни.  — Эм… — Грэйс поспешно присела рядом на свободный стул и протянула сыну свою тонкую дрожащую руку, как всегда теплую и ухоженную, заботливую. Она накрыла его бледную худощавую ладонь, стискивая пальцами в нежном материнском жесте поддержки. — Сынок, моя коллега порекомендовала мне одно место, где тебе наверняка помогут! — прощебетала Грэйс, опасаясь, что сын перебьет ее раньше, чем та успеет прорекламировать ему «Звезды» так же прекрасно, как это сделала Фрэнни с работы. — Там квалифицированные доктора, замечательные учителя, которые могут обучать во время лечения, хорошие палаты, вежливый персонал…  — Я не поеду в психушку снова! — резко — резче, чем, должно быть, планировал — оборвал ее Кас, вырывая свою ладонь и пряча ее под столом, на коленях. Он сразу выпрямился, готовясь вскочить и закрыться в своей комнате, как это делал последние три дня. Грэйс поджала бледные губы, белену которых и помада не скрывала.  — Нет, нет, милый, это не больница! — поспешно сказала миссис Новак, так убедительно, как только могла. Кас заметно утихомирился и сел обратно. — Это, эм, санаторий, — самое подходящее слово, несмотря на то, что достаточно деловое. Кастиэль должен был ей поверить. — Там ты отдохнешь от города, подлечишься? Я хочу для тебя только лучшего, дорогой. Ты же знаешь, как я люблю тебя. Ты мой единственный ребенок. Грэйс знала, как надавить на больное, как убедить. Без ее «ты же мое единственное счастье» Кас ни за что не согласился бы в очередной раз добровольно сдаваться в руки врачей, воняющие латексом и лекарствами. Он бы сделал все, что угодно: сбежал из дома, забаррикадировался в своей комнате, поставил перед матерью условия, но ни за что не отправился бы ни в какое «место», где ему «помогут». Он знал, что ему нужна ПОМОЩЬ, настоящая ПОМОЩЬ, в том, чтобы не использовать кодеин, когда на очередную ампулу морфина не хватает. Кас знал: постепенно он вязнет в этой топи все сильнее и сильнее, он буквально увяз по самые уши, в конечном счете, он не будет даже размахивать руками, чтобы его спасли, а покорно уйдет на илистое дно. Наркотики — это такая вещь, которая неминуемо несет за собой смерть, если вовремя от них не отказаться. Кас знал, что, скорее всего, слабее него человека не существует: он пытался завязать с дурью столько раз, что не хватит пальцев сосчитать его жалкие попытки, но каждый раз с треском проваливался. Он покупал морфин и без зазрения совести кололся, затягивая резиновый жгут на предплечье так, что оставалась уродливая темно-синяя полоса во всю руку, огибающая, подобно браслету. Он знал, что может прекратить сам, что где-то там, внутри, спрятан его спасательный альпинистский канат, он сам его куда-то запихал, стоит только отыскать. Тем не менее, единственное, что он делал снова и снова — это нарушал собственное обещание. Всякий раз, как предоставлялась возможность исправить собственное будущее, Кас добровольно отступался от этого. Возможно, в его жизни нет никакого смысла. Он просто устал искать его день и ночь, устал, когда с миловидной девицей Дафной из его средней школы ничего не получилось, и она, в конечном счете, ушла к какому-то накаченному футболисту. Устал, когда его впервые избили школьные «качки», отпинав и написав на его спине «педик» красным маркером, отчетливо видным на белой рубашке. Наверняка Касу было рано разочаровываться в жизни — в конце концов, ему всего лишь восемнадцать лет, но он это, все же, сделал. Потерять веру оказалось гораздо легче, чем найти ее. Кас закусил щеку изнутри, чтобы подавить порыв послать все к черту и уйти из дома. Туда, где он обычно добывал ампулы с морфином и кое-какие мелкие наркотики. Ему обязательно дали бы в долг, возможно, даже угостили бы макиварой или ЛСД, увидев его потрепанный вид. Но Грэйс смотрела со всем своим убеждением, которое только было возможно. Она действительно хотела спасти его, только вот сам Кас не хотел спасения.  — Мам, — сказал Кастиэль. — Я не собираюсь наступать на одни и те же грабли, ясно? — устало заявил он. — Я сам справлюсь со своей болезнью. Видишь, мне уже стало лучше? — он кивнул на собственную руку, которую трясло на столешнице, как ударенную током, а затем цокнул языком, поняв, что его план по убеждению не сработал. Что ж, он хотя бы попытался, верно? — Я могу сам позаботиться о своем состоянии, и мне не нужны какие-то там пафосные придурки, заявляющие, что способны хоть чуть-чуть помочь мне! — он не удержался и ударил сжатым кулаком по столу, отчего пустая кружка подпрыгнула и звякнула о столешницу. Грэйс вздрогнула.  — Касси, дорогой…  — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — громко рявкнул в ответ Кастиэль, вскочив со своего места так, что стул с оглушающим грохотом упал на пол, ужасно пугая миссис Новак своей неожиданностью. Кастиэль испуганно глянул на мать, поражаясь собственной незамедлительно последовавшей реакции. Ломка действовала на него самым омерзительным образом, какой только возможен: он начинал становиться довольно агрессивным время от времени, достаточно, чтобы необоснованное раздражение порой брало верх, и Кас всерьез опасался, что когда-нибудь сможет причинить боль родной матери, поднять на нее руку, ударить, как это делают бездушные, свихнувшиеся пьяницы в фильмах: наотмашь, со звонким ударом шлепка о кожу. Глядя во все глаза на отпрыгнувшую в другой конец кухни Грэйс, которая тяжело дышала и с ужасом в серо-голубых глазах смотрела на сына, Кас попятился назад, а затем, быстро нацепив кеды, выбежал на улицу. Ему нужна ПОМОЩЬ. Ему определенно нужна чья-то помощь. * — «Макивара» (жарг.) — отвар, приготовленный из маковой соломы. * * * Когда Кас очнулся, то понял, что на улице было холодно и сыро, и ветер дул ужасающе сильный, так, что деревья непривычно гнулись ближе к земле. Поначалу он не обратил на это внимания, пока не усилились порывы, так, что легко могли бы заморозить внутренности. Кас совсем забыл, что выбежал из дома в одной выцветшей футболке, оставив одинокую куртку висеть на крючке в прихожей. Кеды, шнурки которых уже давно развязались и били по ногам при ходьбе, неприятно шлепали по лужам, и совсем скоро Кастиэль в полной мере ощутил влажность носков, промокших от воды, пробравшейся сквозь тонкую материю обуви. Листья шуршали под ногами, как шепчущие секреты девицы, и Кас, прислушиваясь к ним, почти не видел, куда идет: пелена темноты застилала глаза практически полностью. В конечном счете, действуя чисто по памяти и поддаваясь инстинктам, Кас зашел за поворот и устремился к одному из подворотней ужасно задрипанного клуба, светящего неоновой вывеской: «У черта на рогах». Некоторые буквы уже не светились, поэтому название заведения выглядело примерно так: «У.ер.а на р.гах», но это явно было не суть важно. Вход в этот недоклуб-недобар располагался со двора и представлял собой уродливое крылечко, хлипкую дверцу и висящую на оголенном проводе лампочку. Кас, задумавшись на пару минут, стал топтаться на месте под желтым светом фонаря. «Я сам со всем справлюсь!» — пару минут назад орал он своей перепуганной матери в заплаканное лицо, которая так настойчиво желала ему выздоровления и упрямо терпела его отвратительные выходки. Что он скажет ей, когда вернется домой? Кас схватился за сырую металлическую ручку дряхлой зеленой двери. «Это болото, из которого ты один не выберешься!» «Я сам со всем разберусь!» Он утверждал, что не нуждается в чьем-либо вмешательстве, а сейчас снова готовился совершить новую ужасную ошибку, которая, вероятно, станет очередным звеном в цепочке причин его скорейшей смерти. Проблема была даже не столько в том, что, по сути, он обманывал не только мать, но и самого себя: одной из важнейших проблем на том этапе его ломки было отсутствие денег — очевидно, чтобы получить дурь чисто по-дружески, нужно будет постараться. Честно говоря, насколько Кас знает себя и помнит предыдущие три года, он никогда не спал за морфин с кем-либо, будь то хоть симпатичный черноволосый паренек Аластар Хейердал, у которого Кастиэль обычно закупал всякое дерьмо наподобие новой дозы. Кастиэль даже не отсасывал за очередную ампулу, более того, он и не собирался начинать: губить свое тело с помощью наркоты — это одно, а вот уничтожать собственное достоинство и в конец концов самолично втоптать себя в грязь — это другое. Наркоман не значит подстилка. Кас по-настоящему не представлял, как сможет выклянчить себе наркоты, тем не менее, несильно дернул дверь на себя, с тихим щелчком открывая ее. В «У черта на рогах» было душно, хотя, возможно, Касу это показалось, так как все его тело еще содрогалось в холодных судорогах ливня на улице. Бар представлял собой уродливое помещение с мутным из-за сигаретного дыма и дешевых кальянов воздухом, громкой матерной метал-музыкой и разбросанными по всему небольшому залу напившимися, обкуренными, обколотыми людьми. В самом конце зала, прямо напротив входа, находилась барная стойка. За ней стоял бородатый толстый мужик и небрежно протирал стаканы, время от времени перебрасываясь фразами с буквально лежащими на стойке посетителями, явно находящимися под кайфом. Кас ненавидел это место — кладезь деградирующих людей с пропитыми достоинствами, деньгами, жизнями и дырявыми желудками. Здесь часто сидели неудавшиеся музыканты со своей гитарой под боком, иногда бренча на ней, преступники, сбежавшие из-под стражи или отсидевшие свой срок, глупые малолетние школьники, которые думают, что от одной дозы ничего страшного не случится, и шлюхи, сосущие за шприц или порошок. «Меня отъе… отъе… ОТЪЕБАЛИ!!!» — захрипел вокалист на фоне застывшей стены гитарного звука, пока Кас шел по грязному полу бара. Аластара Хейердала не сразу удалось разглядеть во всем этом сброде. Он все-таки был «главным боссом» здесь, нарасхват, так сказать. Он в основном все и продавал: косяки, шприцы, наркоту. Однажды один диллер рассказывал, что Хейердал не единожды брал аптеку и любил подделывать розовые рецепты*, именно поэтому обычно имел немало денег со своих клиентов за очередную дозу. Он доил всех, как коров, при этом кололся сам время от времени. Кас самолично у него все всегда покупал. Так что прекрасно знал, кто Хейердал такой на самом деле. Мало было просто прийти к нему и похлопать глазками за новую дозу. Но к Касу он относился на редкость дружелюбно — так, что это даже вызывало подозрение. Он мог поцеловать его в гладкую щеку, находясь в здравом уме и трезвой памяти, и не считал это чем-то странным или противоестественным. На удивление, Аластар нашелся очень быстро: стоило Касу зайти внутрь, морщась от оглушительных басов музыки, рвущей колонки, как к нему кошачьей походкой неожиданно подошел Ал и обнял за плечи сильными бледными руками. Кас уже не счел это за неожиданность: Хейердал приветствовал его довольно своеобразно, не так, как всех остальных: возможно, между ними была какая-то немая связь, но Кастиэль не мог сказать наверняка. В любом случае, Аластар был тем самым парнем, который мог относиться к одному человеку значительно по-другому, без явных на то причин.  — Здоров, Касси! — проорал он сквозь музыку на удивление трезвым голосом. От него пахло дымом сигарет и выпивкой так едко, что можно было прочувствовать именно его запах с примесью мужского парфюма сквозь всю ту пьяную вонь, стоявшую в зале, словно невидимая стена. Кас по привычке закатил глаза, ощущая тяжесть руки Ала, закинутой на его плечи, и колющий холодок от кожаной куртки. Хейердал повел его к их привычному месту, в углу бара, и насильно посадил напротив.  — Здоровей видали, — вяло буркнул Кас и даже не улыбнулся, когда ему налили коньяка в прозрачный низкий стакан, хотя очень хотелось. Он лишь осушил его залпом, все еще ежась от холода улицы, который, кажется, въелся в кожу.  — Чего мы такие хмурые? — поинтересовался Хейердал, подливая в стакан еще. — Опять мамочка отругала? Или контрольную не написал? Двоечник ты мой маленький, — Ал хрипло засмеялся — так, как умел только он, - и откинулся на стуле, дожевывая свою жвачку с чмокающими звуками. Он кивнул бармену — на этот раз Кас отчетливо признал в нем Криса — и вскоре получил свою порцию виски. Кас уже давным-давно не обижался на придуманные Аластаром прозвища: тот был старше Каса, возможно, лет на пять, несмотря на то, что никто в их тусовке точно не мог сказать, сколько Алу лет. Никто и не интересовался, наверное.  — Не твое дело, — угрюмо отрезал Кастиэль, хотя чувствовал, что обязан выговориться: Аластар для него был тем самым «и не друг, и не враг, а — так». Он последний, от кого бы Кас скрывал свой предстоящий визит в психушку — мама называет это пафосно-деловым словосочетанием «психиатрический санаторий».  — Ну, конечно, не мое, — закатил глаза Ал. — Чего ты дрожишь, неужели шел сюда в одной футболочке? — он оскалил ровный ряд зубов, а затем кинул Касу в лицо свою куртку. Тот хоть и выглядел неблагодарно, но напялил ее, чуть великоватую, себе на плечи.  — В долг дашь? — напрямую спросил он, не желая кормить себя ложными надеждами: Ал мог выпроводить его прямо сейчас, кивнув тому самому Крису. Не стоило любезничать с Аластаром перед тем как выпрашивать что-то; кто-кто, а он ненавидел лесть и подлизывания, поэтому многие наркоманы, приходившие к нему с подобной просьбой, вылетали раньше, чем успевали сказать слово «пожалуйста». Но Кас — не любой наркоман. Он тот, кому Хейердал «особенно» улыбается. Многого ли это стоит?  — Люблю, когда ты вот так, напролом, — проворковал Ал, облизывая нижнюю губу. Кастиэль отвел тяжелый мутный взгляд, рассматривая коричневую обивку соседнего дивана, на котором резвился какой-то парень со своей шлюхой. — Кажешься таким гордым, смелым, прямым, статным, словно знаешь, что я не откажу, — продолжил он сладко. — Так бы и влюбился в эту очаровашку, — Хейердал протянул к Касу руку; Кас ощутил легкий запах сигарет, ударивший в нос. — Но не в этой жизни, красавчик! Посмотри на себя, ну? — он провел своими шершавыми пальцами по впалой скуле приятеля, очерчивая ее контуры. Приятеля? Кто они вообще друг другу? — Совсем осунулся, счах, — нарисовав невидимый круг на гладкой щеке, Аластар притворно ласково прижал острые костяшки пальцев к чужим скулам. Тот устало откинулся на спинку стула, скрип которого из-за громкой музыки был неслышен, уходя от прикосновений Хейердала. Кажется, Ал расстроился.  — Не имеет значения, — упрямо продолжил Кастиэль, не открывая глаз. Ал скорее прочитал это по его сухим губам, чем услышал. — Мне просто нужна ампула, вот и все, — Кас провел рукой по лицу, смахивая сонливость. Боль снова резанула по мышцам; пальцы левой руки, лежавшей на столе, вцепились чуть отросшими ногтями в гладкую поверхность столешницы.  — Естественно, не имеет, — парировал Хейердал, делая вид, что не услышал последующей фразы-просьбы.  — Ты же знаешь, ты же сам был на моем месте, сколько раз я сюда приходил? Ал, мне нужно. Прямо сейчас. Я загнусь без этого! — он ударил ладонью по столу, как сделал это полчаса назад дома, но Хейердал не отпрыгнул от стола: он, как и ожидалось, убрал с лица улыбку и чуть наклонил голову вбок. Кастиэль знал этот его жест.  — Ты себя вообще слышишь? — холодно спросил Ал; темно-карие, чуть помутневшие от наркотиков глаза прищурились. — Это дурь тебя загнет. Малыш, у меня только компот.*  — Да мне насрать, чувак! — поспешил его заверить Кас, но был остановлен взглядом пронзительных дьявольских глаз приятеля. — Послушай, ангелочек, помнишь, каким ты пришел сюда впервые? Нимб над твоей лохматой головушкой прям озарял наше гнилое местечко, я, по правде говоря, чувствовал себя дерьмом, обитающим в аду, — хрипло фыркнул Аластар, глядя, как Кас закатил глаза. Когда ты погряз в дегте, будучи когда-то примерным гражданином и религиозно воспитанным ботаником, всплывающие у окружающих тебя людей, плавающих неподалеку, воспоминания о положительном прошлом вызывают непроизвольное раздражение. Все равно, что напомнить инвалиду о том, что он никогда больше не сможет пробежать ежегодный школьный марафон. Дерьмово, не правда ли?  — Ты мне желаешь лекцию прочитать? Если так, то я достаточно наслушался этого говна дома, — грубее, чем следовало бы: сейчас это Кас — сучка, готовая умолять о дозе, а ведет себя, как барон. Стоило сбавить пыл, но, эй, это же Ал, верно? — Ты же знаешь: я прошу тебя в долг, а не подарить, — ледяным тоном сказал Кас. — Я же отдам, я тебе, сукин сын, всегда отдавал долги. Он почувствовал, как руки затряслись: все это очень и очень плохо. Если так будет продолжаться и дальше, то, скорее всего, отправиться на лечение станет необходимостью, которую нельзя игнорировать. Невозможно будет игнорировать.  — Прости, детка, но не могу, — после затянувшегося молчания отрезает Ал. — Меня Асмодей прибьет, если узнает, что я тебе в очередной раз за красивые глазки продал дурь. Вали-ка ты лучше в эту дурку или куда там тебя хотят сунуть? — проворчал он, пряча хоть какие-то человеческие чувства помимо ехидства и сарказма в хмыкающем тоне. Он догадался: он всегда догадывался. — Вдруг поможет. Аластар знал, о чем говорит, по крайней мере, Кас в это верил: Хейердал был в психушке от силы два раза, тем не менее, помнил, каково там живется. Врачи, относящиеся к тебе, как к расходному материалу, вонь в палатах от всяких лекарств и в туалете — от мочи, и койки там отвратительные, и атмосфера угнетающая, и ремешки, связывающие руки во время ломок, больно впиваются в запястья. Но это лучше, чем захлебнуться в собственной рвоте по время передоза или загнуться от боли ломки. Он прекрасно знал, что ни черта не поможет, визит в дурку — это значит, ты сдаешься, но продолжаешь барахтаться. Никто не поможет тебе лучше, чем ты сам. Когда нет стимула и надежды, пытаться вылечиться — будь то клиника или самодеятельность в домашних условиях — это все равно, что с саморучно привязанным на шею камнем идти ко дну, но стараться всплыть. Кас поджимает губы и проводит ладонью по лицу, стараясь смахнуть тяжелую усталость. Он залпом допил стакан, не натыкаясь на пристальный взгляд Аластара, наблюдающего за ним. Как будто не знает, что поездка в дурку — это конец. Три года на морфине — не малый срок. Ал знает это, как никто другой: он сидит на героине уже шестой год, он знает, что к чему, он знает, какого хрена делают в психушке. Все, что они могут дать — это последний сломанный шанс. Хэй, малыш, каково быть взрослым? Не волнуйся, это ненадолго. Кас глянул на Ала, как на спасительную соломинку. На его бледное лицо, чуть впалые щеки, слабую щетину, сжатые губы, почти черные глаза, темный вихрь спутанных волос. Аластар вообще-то симпатичный парень — лучше, чем большинство наркоманов, если вы об этом. Хорошо сохранился, так сказать, даже слишком. Его губы пересохли и потрескались, а кожа выцвела и стала прозрачно-бледной, контрастируя с оттенком радужек и волос, но он все равно выглядел куда привлекательнее, чем, скажем, вон тот бедолага за соседним столиком, рухнувший белым, как полотно, лицом в твердую столешницу. Хейердал сдался, проигрывая их игру в «гляделки». Он оглянулся по сторонам, словно волновался, что их заметят, но где-где, а в «У черта на рогах» об этом можно было не беспокоиться. Здесь, в логове городских наркоманов и алкоголиков, абсолютных неудачников по жизни, вряд ли кто-то обратил внимание, как топором рубят тельце какой-нибудь шалавы, просто потому, что всем абсолютно похуй, что уж говорить о такой ерунде, как обмена травкой или ампулами? Здесь это было так же типично, как в обычном баре — отвратительная музыка. Аластар достал из кармана маленький пакетик с рассыпчатым содержимым. Кас непроизвольно сглотнул, уставившись на него, как на самое важное, что есть в этой жизни. Хейердал свинцовым взглядом глянул на Каса — всего на пару секунд задержав взгляд на голубых глазах с расширенными зрачками — и кинул пакетик в парня. Кастиэль растерялся только на первое мгновение; спустя секунду он изловчился и поймал травку в руки. Сжав кулак, он со всей благодарностью, на какую был способен, посмотрел Аластару в глаза.  — Прости, малыш, только косяк, — как будто виновато сказал Хейердал и пожал угловатыми плечами. У Кастиэля пересохло во рту; он слабо улыбнулся и едва заметно кивнул. — Дарю, дорогой, — усмехнулся Ал. Кас нырнул сначала одной, потом и второй рукой в рукав куртки, напяливая ее на себя, и положил травку во внутренний карман, после чего скрылся в толпе. Аластар долгим взглядом поглядел в столешницу, куснув нижнюю губу. Затем он просто решил забыть весь предыдущий разговор и кивнул Крису, чтобы тот притащил еще коньяка. * Розовые рецепты — специальные рецептурные бланки для успокоительных и снотворных лекарственных средств. * «Компот» (жарг.) — наркотики, приготовленные из маковой соломы («макивара»). * * * Кас пришел домой обдолбанным. Чего и следовало ожидать, черт возьми. Грэйс нарезала круги по гостиной, когда раздался хлопок двери и Кас ввалился в коридор, пачкая коврик грязью с обуви. Кажется, он пару раз упал в лужу — куртка Аластара была испачкана на животе и боку; грязь отвратительным образом засохла. Грэйс ринулась к сыну, как только поняла, что это он; ее черные волосы пахли цитрусовыми и были мягкими на ощупь: Кастиэль неряшливо зарылся в них рукой, когда мать склонилось над ним, сидящим на полу коридора, чтобы снять чужую куртку и помочь стянуть промокшие насквозь кеды. Он невидящим взглядом смотрел сквозь нее. Кас не знал, что он видел. Легкие щебетания матери доносились до него, как через фильтр, толстую пелену воды.  — Мальчик мой… когда… закончится… поднимайся… чайку… заболеешь… родной мой… — все, что можно было разобрать. Кастиэль не был уверен, что он слышит, что — нет. Кажется, половину всего того, что доносилось до его слуха, он придумал. Он почувствовал, как слабые мамины руки — как всегда заботливые и нежные — аккуратно, но крепко его хватают и поднимают вверх. Он чувствует, как ноги волочатся за ним, пока Грэйс тащит его на себе, хотя Кас настойчиво пытается идти сам. Коридор перед глазами плывет, контуры совсем нечеткие. Кажется, его тошнит. Марихуана — дерьмо. Коньяк — дерьмо. Его самообладание — дерьмо. Все к чертям. Пора лечиться. Хэй, Звезды, ждите меня! Звезды? Стоит надеяться, что, по крайней мере, не те, которые на небе.