Протереть портреты

      Пять больших портретов висели в большом и просторном холле напротив главного входа в школу. Это были портреты тех героев прошлого, на кого нам, ученикам школы, по мнению школьного руководства, нужно было равняться.       Портрет – конечно, не сам человек. И не живое, могущее с вами общаться изображение, как в «Гарри Поттере». И не своеобразный канал связи со святым, как икона. И не отражение всех пороков человека, как в «Портрете Дориана Грея». И на нас они не смотрели, не пронизывали нас своим взглядом, как изображения Большого брата в «1984». Да и качество портретов – а все это были довольно старые увеличенные фотографии – было не очень высоким: если их и обрабатывали современными компьютерными средствами, существенно улучшить снимки, сделанные на тогдашнюю фототехнику, не представлялось возможным.       Но портрет – это образ и символ; это связь времен и преемственность поколений; это пример для подражания; это своеобразный соглядатай и контролёр происходящего; это неоспоримый авторитет, перед которым нельзя уронить свое достоинство, свой уровень. Поэтому они и висели в школе, и пообщаться даже с портретом значило в какой-то степени приобщиться и к изображенному на нём деятелю.       Ученики в школе не убирались. Точнее, все должны были поддерживать маломальский порядок в своих комнатах в пансионе (и за этим администрация не очень следила), но остальные помещения и объекты, за особыми исключениями, убирали уборщицы. Исключения составляли кресло председателя в Большом актовом зале, трибуна в Золотой аудитории, скульптура отдыхавшей богини Дианы и уже упомянутые пять портретов в холле. Право протереть их в качестве поощрения (и ни в коем случае не в качестве наказания) предоставлялось всего раз в месяц особенно отличившимся ученикам.       Я очень хотел протереть портреты; всё прочее меня почему-то совершенно не интересовало. И даже когда я, ещё первокурсник, получил право протереть трибуну в Золотой аудитории, я не сильно обрадовался. Уже тогда я понимал, что, обращаясь к публике собственно с трибуны, многого не скажешь и не сделаешь. При этом велика опасность того, что ты не будешь понят, или, что еще хуже, будешь понят неправильно, даже если станешь говорить самыми ясными словами, самыми короткими и простыми предложениями. Как бы официальное первое лицо ни было популярно, харизматично, сильно, влиятельно и богато, оно, скорее, раб своей должности; оно работает за всех, должно учитывать интересы всех, никогда не может сказать или сделать того, что нужно на самом деле. Многочисленные формальные задачи и представительские функции отнимают силы и время, которые можно было бы потратить на что-то более существенное, стоящее, интересное. Поэтому куда лучше занимать не первую и даже не официальную должность, не перед кем ни за что не отчитываться, принадлежать самому себе, иметь возможность спокойно ходить по улицам, путешествовать, не привлекая лишнего внимания, говорить все, что ты считаешь нужным сказать, отвечать за свои слова и поступки только перед самим собой – вот счастье, вот права. То есть хорошо быть холодным художником и вольным философом; а если получится быть еще и серым кардиналом – это будет то, что нужно. И даже если моя деятельность не будет заметна и оценена современниками, но будет воспринята следующими поколениями (ведь только с десятилетиями и веками становится понятно, кто на самом деле чего стоит), я буду считать, что прожил жизнь не зря. Вот примерно такие мысли бродили в моей голове, пока я протирал трибуну.       Теперь я учился уже на третьем курсе из четырех. Учился я неплохо, активно, стараясь включать свою личность, раскрывать и проявлять свои способности. В неформальных, нестрогих мастер-классах, шедших по вторникам и пятницам, я был вполне успешен, а вот обычных уроках, с гораздо большим формализмом, успешности мне не хватало: не получалось уложиться в рамки, бывало трудно извлекать знания из среднесрочной памяти. Краткосрочная и долговременная память работали у меня отлично, а вот в среднесрочной были какие-то необъяснимые провалы, и то, что было год назад, я помнил лучше, чем то, что было две недели назад! Да и не все темы были мне интересны и казались полезными. Так что среди лидеров в учебе меня обычно не было, хотя я временами дышал им в спину. Впрочем, учитывая, какое в школе давалось образование, даже моего уровня с лихвой хватало для поступления в любой университет Лиги плюща или группы Рассел. А уровень наших выпускников такой, что худший – подчеркиваю, худший – выпускник прошлого года, Луи Вертстепен из Нидерландов, поступив в Лейденский университет, стал считаться там студентом невероятной степени одаренности, и ему, которому было всего 18 лет, уже прочили пост премьер-министра Нидерландов, которые при нём просто не могли не стать ведущей страной всей Европы. Видели бы там, как их «будущий премьер-министр» не мог правильно записать необходимые для решения задачи данные, мямлил на ораторских искусствах, постоянно путал, какой сегодня день недели, и был, судя по всему, одним из немногих, кто действительно страдал в школе (но если страдания с годами окупятся, значит, оно того стоило). Впрочем, бывает такое, что в школе мы закрепощены, а за её пределами активны и смелы, хотя именно для борьбы с этим закрепощением практически все занятия, кроме одного дня, у мальчиков и у девочек проходят раздельно. Так что слабыми и худшими выпускники были только по местному уровню, доходившему до небес.       Предыдущие две недели учебы были у меня особенно успешными. По всем учебным предметам были интересные, легко дававшиеся мне темы, что позволило набрать немало баллов. А на мастер-классах я всегда старался быть как можно более активным, и мне всё было просто и понятно, и хорошие баллы капали постоянно. Таким образом, мне удалось набрать высокий рейтинг и выйти на дополнительную комплексную контрольную, четверо лучших на которой получали право на уборку. Первый из призёров выбирал место уборки тоже первым; далее второй и третий тоже выбирали, а четвертый получал то, что оставалось. До комплексной контрольной я добирался уже несколько раз, но единственный раз попал в призёры, став третьим; портреты тогда были заняты и мне оставался выбор между креслом и трибуной, которую я тогда и выбрал. Теперь же я сумел собрать все свои силы, активировать все свои знания и закончить работу раньше всех. Так как контрольная писалась вечером, результатов нужно было ждать до следующего дня. Я не волновался, был спокоен и расслаблен, но не потому что был уверен в хорошем результате, а потому что чувствовал, что буду рад любому результату, каким бы он ни был.       Следующий учебный день, четверг, единственный день совместных уроков мальчиков и девочек, пролетел быстро. Хотя все учебные дни, месяцы и годы пролетали слишком быстро. Скучать не приходилось ни на одном уроке, на коротких переменах активно обсуждался или прошедший, или предстоящий урок, в столовой всегда была вкусная еда, а вечерами ученики разбивались на группы по интересам и проводили свой досуг за допускавшимися играми, совместным просмотром фильмов или чтением книг, и за работой над учебными проектами. Благодаря всему этому время проходило как будто мгновенно (и на самом деле даже жалко было, что оно так быстро пролетало). После уроков всех писавших вчера комплексную контрольную пригласили в малый актовый зал для объявления результатов. Помимо писавших, естественно, могли прийти и все желающие просто поприсутствовать. Результаты объявлял заместитель директора по учебной работе Герхард Месснер.       – Благодарю и поздравляю всех, кто участвовал в комплексной контрольной, - сказал он, - любой участник – уже большой молодец. А лучшими из лучших в этот раз стали: Алиса Гарен, четвёртое место!       Она, очень красивая и умная, при этом сдержанная, уже много повидавшая четверокусница из Валле-д’Аоста, отреагировала, как всегда, спокойно. Она, кажется, уже далеко не первый раз была в квартете победителей.       – Лаура Боргезе, третье место! – продолжил сеньор Месснер.       Та от восторга закричала так, что меня, сидевшего рядом с ней, заложило уши, а она еще полезла ко мне обниматься: мы были однокурсниками, и я был в тот момент единственным, с кем она, горячая итальянка и римлянка чуть ли не в сотом поколении, чьи предки видели Юлия Цезаря, могла поделиться своими эмоциями. Я аккуратно обнял ее и пару раз по-дружески хлопнул по спине, сказав по-итальянски:       – Ты не меньшая гордость семьи, чем твои два брата.       У неё раньше в школе учились старшие братья, и она изо всех сил пыталась их превзойти.       – Паоло Соколов, второе место! – объявил сеньор Месснер.       – Круто! Молодец! – Лаура обрадовалась за меня чуть ли не больше меня самого, так как я лишь улыбнулся и сжал кулаки в победном жесте.       – Алессадро Андолини, первое место! – закончил объявлять Месснер.       Это был всем известный второкурсник, чистокровный сицилиец.       Те, кого назвали, вышли к лекторской кафедре, и мы с Лаурой вышли вдвоем, держась за руки.       – Итак, вы отлично занимались предыдущий месяц и стали призерами комплексной контрольной, - подвёл итог сеньор Месснер, - что вы выбираете для уборки? Алессандро, как обладатель первого места, Вы выбираете первым.       – Трибуна! – уверенно заявил Алессандро.       – Хорошо, - кивнул Месснер, - Паоло? И, кстати, напомните, как звучит Ваше имя на Вашем языке?       – «Павел», - ответил я и спешно добавил, - хочу портреты!       – Принято, Павел, - Месснер улыбнулся, видимо, поспешности моего заявления, - дальше Лаура.       – Скульптура Дианы! – тоже стремительно объявила Лаура, что вызвало некоторое недоумение, и я заметил, что некоторые присутствующие посмотрели на неё с упреком.       – А я и хотела кресло председателя, - добавила Алиса, а потом шепнула мне и Алессандро, - и рада, что мне досталась не статуя!       – Если бы она по остаточному принципу досталась мне, я бы отказался ее протирать. И тем более не выбрал бы по собственной воле! – согласился Алессандро.       Скульптура отдыхающей богини Дианы многим казалась очень странным и совершенно не подходящим предметом для уборки. Она, сама мраморная, лежала на левом боку на сделанном под перину мраморном ложе и была совершенно голой, и нужно было протереть её всю. Неизвестный скульптор (его имя пытались установить много раз, но так ничего не получилось) сумел в неподвижном и мёртвом камне передать состояние спокойствия и расслабленности живого тела. И создавалось ощущение, что она сейчас как-то повернется, или просто откроет глаза и рот и заговорит с вами. Ходили разговоры, что протиравшие ее парни влюблялись в неё раз и навсегда, а если у парня была девушка, то пара распадалась (хотя, конечно, смешно говорить о серьезных отношениях в 14 – 17 лет). Если же протирка доставалась девушке, она тоже влюблялась в статую, а самые чувствительные и эмоциональные девушки навсегда переходили на нестандартную ориентацию (потому-то многие и удивились выбору Лауры).       – Еще раз благодарим всех участников! Поздравляем всех призеров! – объявил сеньор Месснер, и собрание закончилось.       Не ставшие призерами участники и зрители разошлись. А мы, призёры, прошли в соседнее хозяйственное помещение, где взяли необходимые для уборки средства – тряпки, губки, распрыскиватели воды, моющие средства – и пошли исполнять свои почётные обязанности.       Холл школы был пуст; один на один с портретами был только я. Это тоже было правило: протирающий работает один, никто на него не смотрит, никто его не отвлекает, и он работает сам по себе, сам оценивает себя.       На левой стене, рядом с расписанием занятий стояли большой лототрон, ящик для бюллетеней, а также шкафчик-хранилище со схемами. С ними была связана еще одна важная традиция школы. По утрам перед уроками, когда ученики, естественно, одевались в строгую учебную форму, мальчики приходили с развязанными галстуками. В понедельник, среду и четверг дежурный преподаватель, а в субботу получивший это право ученик школы вынимал из лототрона карточку с названием того узла, в который нужно было завязать галстук. Я к тому времени получал такое право дважды, и втягивал узлы «Пратт» и самый простой узел из всех «Четвертной». В находившемся рядом хранилище были большие схемы завязываний узлов, и нужная схема вынималась и устанавливалась рядом с расписанием, в том числе указывая на необходимый узел тем учениками, которые по какой-то причине занимались не с первого урока. Всего было двадцать четыре узла, которые могли выпасть для завязывания, но карточек в лототроне было несколько сотен: на распространенные узлы они встречались часто, а на редкие (например, на узлы «Элдридж», «Онасис», «Диагональный» или «Виллароза») было всего по две-три карточки. Использованная карточка отправлялась в стоявший рядом ящик, который вскрывался в конце каждого месяца, и карточки из ящика возвращались в лототрон. Некоторые узлы я запомнил быстро и вскоре завязывал их уже без схем; другие давались с трудом, и получались только с помощью схемы и то на третий или четвертый раз. Ученик, неправильно завязавший галстук, получал минус один балл или по дресс-коду (на первом курсе), или по ораторским искусствам (на втором и третьем курсах), или по основам культур (на четвёртом курсе); но помощь друга в завязывании допускалась, и за это никто никак не наказывался. В общем, это была интересная и полезная традиция.       А теперь передо мной были портреты: Джеймс Джойс, Константин Циолковский, Эрнест Шеклтон, Анри Дегранж и Рей Крок. Сначала сухой тряпкой нужно было смахнуть пыль со скромных рам, а потом влажной тряпкой протереть стекла, под которыми и располагались фотографии. Так как месяц к портретам никто не прикасался, пыли на них скопилось немало. Я решил пойти слева направо, от Джойса к Кроку. И тут я подумал, что первым делом надо протереть все рамы, и только потом вымыть все стекла, потому что иначе пыль со следующей рамы неизбежно осядет на раме предыдущей, и особого толку в уборке не будет. Но это означало, что с каждым портретом можно было пообщаться дважды.       Приступив к раме портрета Джойса, я подумал, что никто из этих пяти героев не укладывался ни в какие рамки, и все они умело и эффективно выходили за пределы установленных границ. Но для того, чтобы выйти за рамки, нужно хорошо знать и понимать, где находятся эти самые рамки! Большинство же этого не знает и не понимает, поэтому кто-то думает, что он вышел за рамки, а на самом деле нет (или наоборот). И не любой выход за рамки хорош, чаще он вреден и губителен. Найти правильный выход, увидеть и занять какую-то пустующую нишу, выразить словами то, что все готовы были подумать – примерно этому нас и учили в нашей школе (и заключительным днём учебного года всегда было 16 июня, день действия романа «Улисс»). Эти же люди умели выходить за рамки правильно – возможно, не без некоторого вреда для себя, но точно без какого-либо вреда другим. И мы учились быть такими же, а это не приходит само собой, это нарабатывается со временем, это возможно только после получения значительного числа знаний, умений и навыков. Поэтому нужно было уметь завязывать многочисленные узлы на галстуках, играть в интеллектуальные и не только игры, изучать различные взгляды и подходы к одному и тому же вопросу, получить глубокие представления в максимально возможном количестве областей человеческого знания и учить разные языки, которых тот же Джойс чуть ли не десять, а изучал, наверное, больше тридцати. А рама его портрета тем временем была готова.       Далее была рама портрета Циолковского, для которого родным языком, как и для меня, был русский. Впрочем, Джойс тоже изучал русский язык, и жил он примерно в одно время с Циолковским, но вряд ли они что-то слышали друг о друге. Точнее оба имени были на слуху, но в настолько разных сообществах, что между ними не было ничего общего. В отличие от Джойса, взявшего почти свою образованность из колледжей, Циолковский практически всему научился сам. Он был из тех деятелей, кто занимался такими вещами, которым в то время не учили даже в лучших университетах. Он получил какую-то базу в гимназии, а потом делал себя сам, работая над такими вещами, каких в его время еще не существовало. Он понимал, что работает на перспективу, для будущих поколений, что его проекты еще невозможно реализовать, но, вероятно, никогда не унывал и все время продолжал. Для него результатом был сам процесс работы, и весь образ его жизни, в которой он спешил сделать как можно больше и старался не терять ни минуты. Часто подобные фантазии о будущем оказываются нереализуемыми, как, например, большинство технических проектов Леонардо, но разработки Циолковского оказались вполне воплотимыми, хотя некоторые до сих пор превосходят современные технические и производственные возможности. Настолько опередить своё время – это редкий пример ярчайшего таланта, и, конечно, этому не научишь в школе. Но можно так настроить учеников, чтобы они могли находить такие перспективные области и умели активировать в себе необходимый уровень работоспособности.       Следующим на очереди был Шеклтон. Многие студенты, включая первокурсников, уже планировали на первые Рождество и Новый год после выпуска то или иное путешествие, которое включало бы посещение Южной Георгии, а именно поселка Грютвикен, на кладбище которого Шеклтон похоронен. Посетить могилу Шеклтона для выпускника школы практически такая же почетная обязанность, как для мусульманина совершить хадж. На Южной Георгии нет аэропорта, и чтобы попасть туда, нужно плыть на корабле; можно и на яхте, но, несмотря на успешность и известность, далеко не все выпускники настолько богаты, чтобы иметь собственную яхту (а успешность выражается не только количеством имеющихся у вас денег). И на кораблях выпускники школы моментально и безошибочно узнают, определяют друг друга, даже если они совсем разного возраста, разных выпусков и никогда раньше не виделись. А ведь Шеклтон долгое время был в тени звезды Амундсена и трагедии Скотта; он так и не достиг Южного полюса, и вообще практически ни в каком своем начинании он не достиг своей цели (потому о нем и забыли)! Но это не значит, что он не был успешен! Пусть он и не достигал вершин, зато он возвращался из самых страшных и экстремальных ситуаций. Он не пытался всеми возможными способами подчеркивать свой статус лидера, и не никогда не гнался за деньгами и славой. Он просто хорошо делал свою работу и старался до конца быть честным перед самим собой.       Изображенный на следующем портрете Дегранж тоже оказался в тени. Главный героем в то время был возрождавший Олимпийские игры Пьер де Кубертен (или, если вы не любите и не понимаете спорт, братья Люмьер). Основанное Дегранжем дело прошло через несколько кризисов, и современное его состояние заметно отличается от того, что планировалось в начале. Но это и правильно: невозможно с самого начала предусмотреть все тонкости и нюансы, а, кроме того, всё меняется со временем и нужно подстраиваться, приспосабливаться под эти изменения. Если первые несколько проб будет не очень удачными, не такими, каким бы вам хотелось, это не повод прекращать; но это повод пересмотреть способы, какими ты делаешь свое дело. И лучше поймать кризисы в начале, переболеть детскими болезнями, но определить слабые и сильные места своего дела, и внести необходимые изменения, пока не сложилось явных многолетних традиций, потому что потом преодолеть традиции и что-то поменять будет крайне сложно. Кто не умеет меняться и приспосабливаться к новым условиям – тот не развивается и со временем теряет все или просто погибает. Если бы наша школа не менялась с годами, она давно бы закрылась. Так что если хочешь, чтобы твое дело жило и развивалось – позволь, оставь ему возможность меняться. И перемены не отрицают традиции; традиции нельзя заложить волевым решением сверху; они могут только со временем вырасти снизу. Вероятно, именно такое умелое сочетание традиций и изменчивостей – это и есть путь к успеху.       Портрет Крока, вероятно, должен был намекать, что в деловой сфере ничто и никогда не потеряно. И начинать свое дело, и тем более поддерживать интересное, но не раскрученное дело других не поздно никогда. Бизнес ничем не отличается от искусства или спорта, и в нём тоже нужен талант, иначе у тебя ничего не получится. А как часто бывает в жизни? – что талантливый беден, а бездарный богат. Но если богатый увидит интересную идею и поможет бедному таланту, то не так уж он и бездарен! А еще бывает, что человек талантлив, но или он не знает, куда приложить свой талант, или подходящая для приложения его таланта область еще не возникла в годы молодости этого человека. Если такая ситуация возникает в спорте, то для человека потеряно всё; если в искусстве, то потеряно не всё, но на человека будут смотреть с недоумением. Зато если речь идёт о бизнесе, то никто человеку ни слова не скажет. Бизнес можно начинать практически в любом возрасте, тем более, если ты подхватываешь и развиваешь какую-то идею. Потому что у ее непосредственных авторов из-за долгого с ней взаимодействия глаз может быть замылен, и они могут не видеть многие возможности; а некоторые настолько влюблены в свою идею, что не видят в ней проблем. Поэтому им нужен какой-то человек со стороны, который оценит их идею, посмотрит на неё со стороны, поможет убрать возможные ошибки, и увидит в ней какие-то новые, не предполагавшиеся авторами возможности.       Теперь рамы были чистыми, и нужно было протереть стёкла так, чтобы не оставалось разводов и пятен.       Я вернулся к Джойсу. Он, как и Пушкин, получил блестящее образование, и именно образование во многом сделало этих гениев. А наша замечательная школа давала не менее блестящее образование! Следовательно, у каждого из нас, учеников и выпускников была надежда на то, что мы тоже добьемся значительных результатов. А в начале большого пути нельзя предположить, что это будут за результаты; можно мечтать о многом, а прийти в совсем другие места. И нас не учили придумывать будущее или идти дальше того же Джойса, который на самом деле никуда не ходил, а просто делал своё дело. Нас учили быть активными здесь и сейчас: «Включи свою личность!» – говорили нам. Нас учили учиться, воспринимать новое и с уважением относиться к старому; нас учили не останавливаться на середине пути, не довольствоваться минимальным, а бороться до конца. Нас учили ценить время и не давать ни одному дню пройти даром, а также тому, что день, потраченный на отдых, не пропал, потому что отдыхать тоже надо уметь, и смена деятельности не всегда лучший отдых, и иногда можно просто побездельничать. Правильному отдыху в школе уделялось не меньше внимания, чем правильной учебе; потому что после правильного отдыха учишься и работаешь ещё продуктивнее. И каждый мог найти отдых по себе. Я, например, играл в настольные или карточные игры; другие катали шары на разных типах бильярда; третьи ходили в горные прогулки; четвертые ездили на экскурсии; пятые смотрели фильмы или читали книги, а потом их обсуждали; шестые смотрели разные спортивные соревнования. Да и много другого досуга предлагалось в школе по вечерам после уроков, а также в течение всего дня в наш единственный выходной, в воскресенье.       Циолковский интересен ещё и тем, что всю жизнь, и даже в то время, когда он был известен на всю страну, прожил в глубинке. Какое-то время, еще в юности, он побыл в Москве (и познакомился с Фёдоровым), а потом он жил в Боровске и Калуге. Этого очень не хватает в Современной России, в которой «всем в Москву надо». Из-за этого столица переполнена, а глубинка пустеет и продолжает загибаться, потому что некому её поднимать и поддерживать: активные уехали в Москву, а остались либо плывущие по течению индифферентные обыватели, либо местные царьки, обладающие в своей округе существенны влиянием и выкачивающие из неё всё, что только можно. И школа, для многих (включая меня) находившаяся за границей, была серьезным испытанием: вернемся мы после этого домой, или нет, поблагодарим свою Родину, или нет? Международная школа открывала широчайшие возможности всемирной карьеры, но нам всё время говорили, что если бы не наши родные места, мы бы не оказались здесь. И то, что мы без выездов домой проводили здесь четыре курса, должно было сделать встречу с домом еще более ожидаемой и ценной. Первый учебный день всегда – 15 августа, день рождения Наполеона; заключительный учебный день, как уже было сказано, 16 июня. И даже два месяца лета, хоть и были каникулами, не были временем отъезда из школы. В это время было много поездок в интересные места, собирались специальные летние клубы по интересам. А длительное, практически на четыре года, расставание с родителями всем давалось по-разному. Кто-то очень скучал, а кто-то радовался; кто-то чувствовал, что, наконец, получил свободу; кто-то, наоборот, ощущал разрыв привязки к семье. Не было никаких ограничений на звонки и письма родителям; в наше время писем уже практически не писали, и общение шло через телефоны и компьютеры, в том числе через видеосвязь. Кто-то звонил родителям каждый день; а кто-то один раз в несколько месяцев; я созванивался два-три раза в неделю, чтобы поговорить по-русски и не начать говорить с акцентом.       Шеклтон – это та самая романтика, какой в наше время уже не бывает! Отправиться куда-то в неизвестность на несколько лет, не зная, вернешься ты оттуда или нет. Но Шеклтон и попал сюда за умение возвращаться. Впрочем, у нас здесь своя романтика: отличное общество, прекрасный антураж, красивейшие горы, чистейший воздух и выраженная смена времён года. На смену лету приходила долгая и красивая, пусть и дождливая осень. Но дожди, в основном, шли по ночам, а днём было тепло и сухо. После осени наступала снежная зима, и были дни грандиозных снегопадов. Но потом наставали дни чистого неба и ярчайшего горного солнца, и на улицу невозможно было выйти без солнечных очков. А как красиво лежал снег на пихтах! Затем солнечных дней становилось все больше, и постепенно наступала весна, и снега постепенно сходили, и журчание ручьев талой воды ласкало слух. В мае мимо нас частенько проезжала велогонка Джиро д’Италия, и это был единственный день, когда занятия в школе отменялись, потому что все хотели постоять на обочине трассы и поприветствовать гонщиков. А потом наставало лето – по-южному жаркое, итальянское, но здесь, в горах, все-таки свежее и ласковое. Это где-то внизу, на уровне моря люди страдали от жары, а тут всегда было хорошо. И таким образом проходили четыре года с очень глубокими и одаренными многочисленными талантами учителями и в компании не просто умных и прилежных учеников, а учеников разносторонних, интересных во всех отношениях и готовых обсуждать самые разные жизненные позиции и старении. Учителя знали, что заставить научиться невозможно; можно только помочь научиться, и делать это нужно не через страх, не через моральное уничтожение ученика, а через живую подачу материала, различные формы учебной работы, уважение к ученикам и значительную степень их самостоятельности. А ученики представляли собой интересную и разношёрстную компанию; большинство были итальянцами, швейцарцами, австрийцами и французами, но каждый год обязательно набирали учеников из других стран. Вот мне и повезло: у меня был определенный уровень английского, я достаточно интеллектуален и догадлив, у меня было хобби, в котором я еще в детстве стал специалистом, мои родители были хорошо образованы и тоже были специалистами в своих делах, я о многом мечтал, записывая фантазии и составляя планы, – всё это позволило мне поступить сюда. Других представителей России или постсоветского пространства сейчас в школе не было, но все ученики были коммуникабельны и открыты к общению, поэтому одиночества я здесь никогда не чувствовал. Общение, в основном, шло на английском или итальянском, а помимо них я схватывал основы немецкого, японского и китайского, а также открывал другим основы русского языка.       Дальше было стекло на портрете Дегранжа, который, как и Шеклтон, тоже нырял в неизвестность. Это в наше время спорт – важная составляющая культуры. А в те далекие годы спорт казался чуть ли не бессмысленной тратой времени, на спортсменов смотрели косо, и заработков они практически не получали, а иногда тратили на выступление то, что смогли скопить за год. Но в том-то и героизм, что ты готов рискнуть всем, хотя не всегда можешь объяснить, ради чего; просто потому, что какое-то занятие тебя зацепило. И в школе у нас наблюдалась подобная ситуация: все мы, ученики школы, поступая сюда, тоже ныряли в неизвестность. Сможем ли мы тут учиться? Не зачахнем ли мы от тоски по дому? Хватит ли нам способностей для освоения учебной программы? Поможет ли нам кто-то в трудную минуту? Не разочаруемся ли мы, что поступив в эту школу, мы отказались от многого другого? В начале практически любого дела человек задает себе подобные вопросы. Ответить на эти вопросы, можно только со временем, с годами, и, возможно, только через много лет после выпуска! Так что наше здесь обучение – тоже в какой-то степени было героизмом. А настроен учебный, да и весь жизненный процесс в школе был так, что первым делом ученикам прививалось ощущение непосредственных исполнителей и чувство участников какого-то важного и значимого события. Каждый ученик был в школе самым важным, нужным и главным человеком, что стимулировало и воодушевляло, что позволяло не падать духом никогда, что обязывало справляться со всеми возникающими трудностями и преодолевать себя на пути к своим целям и успехам. Эти навыки остались с выпускниками на всю их жизнь, что делало эту жизнь яркой, насыщенной, продуктивной и успешной в любом начинании.       Крок долгие годы не знал, кем он в итоге станет. Мы все чего-то хотим, о чем-то фантазируем, а некоторые ещё и пытаются что-то делать. Но никто из нас на самом деле не знает, к чему он придёт. Даже тогда, когда мы уже вышли на столбовую дорогу и делаем дело всей своей жизни, мы ещё не знаем, какой итоговый результат мы получим. Важно ещё и то, что Крок не сделал что-то сам, а подхватил чужую идею, развил и продвинул её. Но это значит, что он мог вообще не заметить ресторана братьев Макдональдов и остаться никем, однако ему повезло, и такого везения в жизни много. Если те же Джойс и Шеклтон пришли к успеху закономерно, то Крок пришёл к нему достаточно случайно (что не умаляет масштабов этого грандиознейшего успеха). То есть случайности имеют над миром не меньшую власть, чем закономерности. И как было сказано в какой-то книге «С людьми случается не то, чего они заслуживают, а то, чему они соответствуют». Впрочем, в школе нас учили, что нужно рассчитывать не на везение, а на самих себя, и лучший двигатель на пути к успешности все-таки не удача, а действие. Слишком много людей слишком много мечтают, даже если они мечтают о том, как будут добиваться успеха. Эти мечты о действиях заменяют им сами действия, и такие люди бездействуют и не достигают ничего. Мечты – это хорошо, но в меру; мечты могут быть ментальной подготовкой к дальнейшим действиям, но они не должны заменять реальность. Не надо надеяться, что если мечты будут грандиозными, тогда сбудется хоть что-то. Ничто не сбудется, пока ты сам этого не сделаешь! И ты не сделаешь, если не будешь стараться, напрягаться. Жизнь требует от нас результатов, а они возникают только как следствие действий! Поэтому действуем, действуем и действуем, а когда ты долго, старательно и добросовестно делаешь свое дело, оно со временем отвечает тебе взаимностью.       Примерно такие мысли бродили у меня в голове, пока я протирал портреты. Но вот они были готовы. Я сделал несколько шагов назад, чтобы с расстояния оценить свою работу. Честно сказать, особой разницы между протёртыми и не протёртыми портретами я не заметил. Но ведь эта уборка была условной, и все это понимали.       Тут мне показалось, что портрет Крока висит несколько криво. Я подошел к нему, чтобы поправить. И… Нет, вы только подумайте! Что-то блеснуло с обратной стороны портрета! Я как мог отвел портрет в сторону, стараясь не уронить его с подвеса, и заглянул на обратную сторону картины. Я присмотрелся, и в полумраке разглядел, что там был еще один портрет. Я забрался за портрет, пытаясь занять более удобную позицию для рассматривания фотографии, присмотрелся внимательнее, и узнал изображенного… Нет, этого не могло быть!       Я не могу называть человеком того, кто смотрел на меня. Но так как нужно его как-то назвать, я назову его «существом человеческого внешнего вида». Одна сторона его лица была почти засвечена, вторая половина находилась в тени, которая подчёркивала черты этого сухого лица. Он был одет в простой двубортный пиджак, на галстуке у него был какой-то простой узелок, а сам галстук был широким. На левой руке у него была повязка со свастикой, и на левой стороне груди на пиджаке был маленький значок тоже со свастикой. Да, это был доктор Йозеф Геббельс, один из самых одиозных деятелей Третьего рейха, злой гений пропаганды, хотя и по-своему талантливый человек, так как бездарность не смогла бы устроить то, что делал он (и, следовательно, талантливый человек не всегда добродетелен).       Я был в шоке: столь неожиданного персонажа я не думал увидеть здесь, пусть даже на обратной, не предназначенной для просмотра стороне. Правда, чему тут шокироваться? Ведь именно его правилами пропаганды сейчас пользуются практически все, пусть даже не он сказал «Чем чудовищнее ложь – тем охотнее в неё поверят». Вообще, официально кого-то ненавидеть, а в тайне (а иногда и открыто) пользоваться им или его наследием – отличительная черта нашего времени. Обвинять кого-то в том, в чём ты сам виноват или называть, сравнивать оппонентов с общепринято плохими историческими персонажами – это тоже про наше время. Уметь выйти сухим из воды в любой ситуации, выворачивать факты наизнанку, трактовать всё в свою пользу, заставить других верить в то, во что ты не веришь сам – это просто необходимые умения для современной успешности. Так что у этого персонажа есть чему поучиться!       Но если на обороте одного из пяти портретов обнаружилось дополнительное изображение, значит, они могли быть и на оборотных сторонах других портретов! Поэтому я вышел из-за портрета Крока и стал заглядывать под остальные портреты.       Под Дегранжем не было ничего; под Шеклтоном тоже. Зато под портретом Циолковского обнаружилось еще одно изображение!       Впрочем, к своему стыду, я не знал, кто это. Из-за разницы света и тени, левая сторона его лица (правая на фотографии) была почти полностью в тени и казалась гораздо меньше левой. Он был не молод, но, несмотря на это, его прямые волосы были черные, без капли седины и очень аккуратно уложенные; кроме того, у него были такие же черные борода и, кажется, усы. Через правое плечо его была перетянута лента, над лентой на плече был, кажется, плетеный погон (был ли на втором плече второй погон – совершенно не было понятно). На левой стороне его груди было несколько наград – звезд и медалей, а ещё ко всему этому прилагалась наплечная цепь с еще одной звездой. Вероятно, это был какой-то важный полководец прошлого…       За портретом Джойса не было большого изображения. Но там, в левом нижнем углу был организован специальный зажим, которым была закреплена небольшая черно-белая фотография. На ней был изображен молодой мужчина в белом костюме, похожем на форму американского военного моряка. Черты лица у него были простыми, нос казался несколько распухшим, волосы лежали не аккуратно. На шею у него был повязан то ли платок, то ли особый вариант галстука, кажется черного цвета (по черно-белой фотографии настоящие цвета угадать довольно трудно). На левом плече у него был какой-то знак, скорее всего, с американским белоголовым орланом. Человек неровно сидел на корточках – левое колено у него было приподнято вверх, а правое опущено к земле, в руке он держал клюшку для гольфа, а перед клюшкой лежал небольшой белый мяч. Смотрел человек не на фотографа, а куда-то перед собой; то есть он не позировал, а был в процессе. На обратной стороне фотографии была надпись: «1953. Он не думает о судьбе, которая его ждет. Он просто делает свое дело».       Я догадался, что, скорее всего, это какой-то известный гольфист из прошлого, но истории гольфа я совершенно не знал, поэтому не мог даже предположить, как его зовут. Занятия гольфом в школе тоже проводились, и я попробовал им позаниматься, но быстро понял, что это не для меня. Мне, спокойному, не взрывному человеку не хватало резкости и мощи при ударах по мячу, а нетипичные для человека скручивающие нагрузки на спину отдавались и в затылке, и в пятках. Так что удары вудами с ти или айронами с травы были мне противопоказаны. Единственное, на что я был способен – это на игру паттерами на грине, которая и для многих профессионалов является лотереей, нервной и предынфарктной. Поэтому, чтобы не болеть спиной и не исходить на нервы, я отказался от гольфа в пользу бильярда, бриджа, шахмат и сёги. Не скажу, что освоил их все на высоком уровне, но я понял их приемы тактики и основы стратегии.       Я вышел из-за портрета Джойса и тут заметил, что рядом стоит незаметно подошедший директор школы, сеньор Альбино Феррари.       – Здравствуйте, Паоло!       – Здравствуйте, сеньор Феррари!       – Обратили внимание на обратную сторону, - с лёгкой, доброжелательной улыбкой скорее констатировал, а не спрашивал директор, который совсем не собирался сердиться и ругаться из-за того, что я делал (и ведь я не делал ничего запретного, вредного, опасного).       – Да, - я кивнул, - совершенно случайно заметил.       – Это хорошо. Потому что далеко не все обращают на нее внимания. А ведь она есть! И что Вы ней думаете?       – Неожиданно как-то… Особенно, за Кроком…       – Верно, неожиданно, - подтвердил сеньор Феррари, - так часто бывает в жизни: внезапно открываешь обратную сторону какого-то факта, явления, предмета. Иногда эта сторона оказывается тёмной и неприятной; иногда о ней даже не подозреваешь, а иногда догадываешься, но она оказывается совсем не такой, как ожидалось. И почти всегда благодаря ей можешь посмотреть на вещь с другой стороны, увидеть и понять, и о вещи, и о жизни гораздо больше.       – Да, о плохом нельзя забывать так же, как и о хорошем. И опыт негативных персонажей истории нам тоже нужно знать. Во-первых, чтобы знать, какими нам ни за что нельзя становиться. А во-вторых, чтобы понимать, чего стоят те, кто пользуется их приемами.       – Всё верно! Вы очень точно ухватили суть размещения одного из тайных портретов! – похвалил меня директор.       – А кто изображен с обратной стороны портрета Циолковского, и чья фотография приколота за портретом Джойса? – поинтересовался я, но этот вопрос директору не понравился:       – О, это не хорошие вопросы: этих людей неплохо бы знать. Изображенного на маленькой фотографии ещё можно не знать или с кем-то спутать. Но человека с большой фотографии знать просто необходимо!       – Да, я, конечно, понимаю Вас, и обязательно сам выясню это.       – Отлично! Когда смотришь на вас, на наших замечательных учеников, когда понимаешь, сколько вас в жизни еще ждет открытий, невольно завидуешь. Как же хочется оказаться в вашем возрасте, чтобы ещё раз все эти открытия совершить, всё это пережить, пусть даже со всеми стрессами и драмами, которые тоже неизбежны.       – У меня тоже возникают такие мысли и желания пережить что-то заново, хотя, может быть, мне ещё рано, - улыбнулся я.       – Нет, это означает, что у Вас уже есть значительный жизненный опыт, и Вы хорошо помните свое прошлое, и оно станет твердой базой для Вашего будущего. Какой бы момент из Вашего прошлого Вы сейчас пережили бы заново? Первая мысль, которая пришла в голову!       – Поездки с матерью в горы кататься на лыжах, - ответил я, не задумываясь, - четыре у нас таких поездки было, мы ездили в Заполярье, на весенние школьные каникулы в России, в конце марта, то есть скоро очередная годовщина этих поездок.       – Как интересно! Ни разу не был в Заполярье, ни на севере, ни на юге; южнее Грютвикена (привет, Шеклтон) ни разу не был.       – Так, значит, и у Вас много интересного впереди! – сказал я, а потом подумал, не пересек ли я линию панибратства.       Но директор не рассердился, а улыбнулся.       – Это точно! Вообще, пока мы живём, мы всегда можем встретиться с интересной неожиданностью. И Вы можете мне в этом помочь! Поможете?       – Что же я могу для Вас сделать? – совершенно не понял я.       – А вот подумайте, чью бы фотографию Вы предложили для установки на обратной стороне. Я разрешаю Вам выбрать, распечатать фото и установить его за Дегражнем. Но перед этим покажите её мне.       Такого предложения я никак не ожидал.       – Благодарю Вас. Это очень серьезное предложение, и я постараюсь подобрать наилучшую кандидатуру. А получается, что эти обратные фотографии меняются?       – Они висят не больше четырех лет. Каждый обнаруживший их имеет право предложить новое изображение, но замечают их не часто, поэтому и обновляются они редко. Место за Дегранжем пустует уже больше года!       – Я обязательно найду, кого туда поместить. Но я могу подумать?       – Конечно! На размышление у Вас есть три дня. И прошу: никому не говорите об оборотных фотографиях: это один из строжайших секретов нашей школы!       – Понимаю и гарантирую, что секрет будет сохранён, - пообещал я.       На этом мы с директором разошлись в разные стороны. Я пришел в свою комнату в пансионе и глубоко задумался, чью фотографию мне предложить. На удивление, в первый момент никаких вариантов не было вообще! Это было странно, потому что я знал много выдающихся и интересных людей, но теперь не мог вспомнить ни одного их них. Раз не находилось ничего конкретного, нужно было начинать с общего. Что может быть самым общим и очевидным? – наверное, политика, но её я отмёл тут же, как самую противоречивую и неоднозначную область. Дальше – экономика. Один бизнесмен среди портретов уже был. Прочие – Стив Джобс, Билл Гейтс, Марк Цукерберг, Илон Маск – наши современники. Не современники – Рокфеллер, Ротшильд, Гетти – меня как-то не впечатляли, и я даже имён их не знал. Потом в голову мне пришёл Альфред Нобель, учредивший одну из самых престижных премий в мире, потому что не хотел оставлять родственникам свое состояние (что как-то не очень красиво), сделанное, кстати, на изобретении динамита. Хорошо хоть он не гордился своим изобретением, как, бывает, гордятся созданием автоматов (в отличие от тех ученых, которые скрывали свою причастность к Манхэттенскому проекту)! А, кстати, кого из своей страны, России, я мог бы предложить? Очевиднейшая версия: Пушкин, только за пределами России он известен мало, Джойс оценивал его не очень высоко, да и фотографии Пушкина нет, а нужно именно фото. Дальше я вспомнил, что Гоголь любил Италию, и в Риме есть мемориальная табличка на доме, в котором он жил и писал «Мертвые души». А помимо Гоголя кто еще из наших мог бы претендовать на размещение фотографии? – конечно, Королёв или Гагарин – последователи Циолковского. Но потом я подумал о Владимире Яковлевиче Ворошилове, который, как и Рей Крок, в весьма позднем возрасте основал дело своей жизни – передачу «Что? Где? Когда?». И передача не выжила бы, если бы в ней, как в Олимпийских играх или Тур де Франс не была заложена возможность меняться с течением времени. Причем, эта возможность изменений не записана ни в каких правилах, а исходит из самой сути проекта, и не в каждом деле она возможна. Жаль только, что за пределами нашего культурного пространства Ворошилов, как и Пушкин, мало известен. И я получал уникальную возможность рассказать о нём миру (или тем, кто будет протирать портреты вслед за мной, и обнаружит их обратную сторону)! Кончено, если бы моей задачей было познакомить массы с русской культурой, интереснее Ворошилова вряд ли кого-то можно было подобрать. Но моей задачей было найти того, кого без дополнительных объяснений поймут другие. И я стал думать дальше: что понятно всем? Например, музыка, и русская музыка ценится за границей (и я хорошо помнил, как мы ездили в «Ла Скалу», и там выступала Анна Нетребко, и во время поклонов я по-русски крикнул ей слова благодарности, что она, кажется, услышала, и улыбнулась в ответ). Но музыка – это не только исполнители с их голосами; это еще инструменты, который создают основной звук. И тут я понял, чью фотографию я закреплю! Это будет тот, кто создал инструмент, совершивший, возможно, самую большую революцию в музыке. С созданием этого инструмента все предыдущий музыкальные течения ушли на второй план, и только сейчас наблюдается какое-то возрождение прочей музыки. Но именно электрогитара определяла музыку второй половины XX века, без нее не было бы рок-музыки и всей современной музыкальной культуры. Несколько человек принимали участие в создании электрогитары, но больше других известен и значим Лес Пол. Он, как и другие герои портретов, смело экспериментировал, сам суперзвездой не стал, но открыл путь множеству музыкантов. И я не стремлюсь быть самым главным и важным во всем; я тоже хочу что-нибудь открыть, и мне не будет жалко, когда более талантливые люди добьются в этом гораздо больших успехов, чем я.       Вечером я подобрал подходящую фотографию, утром сходил в небольшой школьный сервисный центр и распечатал её, а после занятий пришел в кабинет директора, который в тот момент как раз был у себя. Мы поздоровались, и директор предложил мне сесть в одно из двух кресел, расположенных перед директорским столом. Я уселся в правое кресло, и оно было каким-то невероятно удобным, и мне показалось, что оно сделано специально для меня.       – Выбрали?       – Да. Это…       – Не говорите, а просто покажите, - молниеносно, но не резко прервал директор, - я попробую узнать, кто это.       Я вынул карточку и показал директору, узнавшему изображенного почти сразу:       – О, Лес Пол, один из создателей электрогитары! По-моему, достойнейшая кандидатура. Правда, приоритет в создании электрогитары оспаривается, но личность, безусловно, знаковая. А теперь, если хотите, напишите что-нибудь, имеющее отношение к Полу на обороте фотографии, - и директор протянул мне ручку.       – А что писать?       – Что хотите. Сформулируйте что-нибудь интересное, поучительное, не навязчивое, простое, красивое, запоминающееся…       – Вот так задача! Написать очень хочется, но придумать бы, что именно! Можно я пять минут подумаю?       – Да, конечно.       Я задумался…       Шквал мыслей полетел в моей голове! Ведь всего за пять минут мне нужно было придумать какую-то собственную фразу, которая могла бы войти в века! Или вспомнить какую-то красивую цитату. Но мысли были всё какие-то не те… Первую минуту или даже две я вообще думал о том, как моя надпись будет выглядеть, как я буду крепить фотографию, и, может, стоит вообще ничего не писать. И на каком языке писать, а если я придумаю фразу на русском, смогу ли я адекватно перевести ее на английский. И только потом я задумался, что мне еще нечего писать, и нужно думать, подбирать слова.       Чуть ли не первой пришла фраза «Гитара – это, конечно, хорошо, но этим не заработаешь на жизнь», а это было совсем не о том. Потом размышлялось примерно так: «Чем громче… Нет, чем тише гитара… Тем… Больше можно наделать шума… Хотя «наделать» какое-то слово не с положительной, а с отрицательной оценкой…». Потом вспомнилось: «В наше время гитары играли тише, но шуму мы наделали больше», что возводило классиков в абсолют и не давало шансов молодым по сравнению с ними, а это прямо противоречило духу, который нам прививали в школе. Нам-то как раз говорили, что мы можем преодолеть все достижения прошлого, хотя это не должно быть самоцелью: «Делайте свое дело и не думайте о своем будущем», что тоже неплохо сказано, но слишком похоже на то, что уже написано на другой спрятанной фотографии, героя которой я, кстати, так и не узнал. А ведь, наверное, немало клюшек сломал и мячей потерял тот парень, прежде чем… Тут есть о чем подумать: «Он сломал не одну гитару, прежде чем…», но это получалось как-то деструктивно. Потом я стал размышлять о том, что Лес Пол и не думал, какую революцию в музыке произведет его изобретение, и о том, что вся история музыки делится на до и после изобретения электрогитары. Таких делений на до и после вообще много в истории человечества: до и после создания паровой машины, до и после организации Интернета, до… Но тут я понял, что улетел мыслями совсем не туда. А вернувшись на мысли об электрогитаре, я подумал, что во времена того же Бетховена (не сенбернара, а композитора) не было электричества, и электрогитара была невозможна. А ведь когда-то казалось, что скрипичная и фортепианная классика – это навсегда… «Эта музыка будет вечной», а оказалось, что ничто не вечно; вероятно, и электрогитару что-то сменит. «Придумай свой… Нет, усовершенствуй музыкальный инструмент, и сможешь заменить его» (то есть Леса Пола), или «Усовершенствуй музыкальный инструмент, и твой портрет займет его место». Казалось бы, неплохо, но ведь для оценки, для величия необходимо время – только многолетнее, вековое признание многими поколениями делает человека значимым для истории. Никто не велик при жизни, несмотря ни на какие, даже несомненные заслуги, сколько бы лизоблюды не говорили обратное! Только со временем станет понятно, кто чего стоит и стоящими могут оказаться совсем не те, на кого ставили их современники. Поэтому запишите тех, кто на вершине в ваше время, и тех, кто кажется вам перспективным, и, возможно, вы сделаете интересный, полезный исторический документ! Как поначалу оценивали исполнителей и гитаристов в той же рок-музыке, и что оказалось полвека спустя – две большие разницы! И во многом такая рок-музыка стала возможна благодаря Лесу Полу. А ведь сначала искажения электрогитарой звука казались дефектом, но со временем их стали превращать в эффекты, которые и сделали ту электрическую гитарную музыку, которую мы знаем. «Превращаю дефекты в эффекты» – вроде бы, неплохая фраза. Например, в тот же велоспорт, колоссальное влияние на который оказал Дегранж, многие пришли именно потому, что хотели или сердце подкрепить, или после травм в другом виде спорта восстановиться… Или у девушек некоторые дефекты внешности могут создавать им весьма интересные и навсегда запоминающиеся образы… И опять мысли о чем-то не о том. Но нельзя же всё время целенаправленно и осознанно думать в одном, пусть даже самом необходимом направлении; точнее, можно, но быстро сойдешь с ума. Но мысли о дефектах и эффектах показалась мне слишком тонкой, и многие ли поймут её, и всегда ли это возможно; иногда дефект – это дисквалифицирующий показатель, и никак его никаким эффектом не сделаешь. И что же в таком случае написать? «Основатель современной музыки»? – но не такая уж она современная, да и не такой уж он основатель; скорее, крестный отец. «Гитара – это предложение, от которого невозможно отказаться»? – но ведь нужны еще клавишники, барабанщики, да и о голосе не нужно забывать! «Гитара – твой второй голос»? – ведь музыкой можно сказать не меньше, чем словами. Хотя некоторые категорически не понимают и обычные слова, без всяких намёков и иносказаний, сказанные просто и в лоб; музыку, соответственно, они тем более не так поймут. Но ведь именно музыка из всех видов искусства производит на людей самое большое и сильное впечатление, даже если в музыке вообще нет слов. «Слов нет, а чувства есть»; «Дух музыки не дремлет»; «Не надо говорить, когда надо играть»; и всё это было не то, чего мне хотелось. Хотя, чего именно мне хотелось? Я почувствовал, что забыл, с чего все начиналось; забыл, где я сижу, и что я делаю; я вообще ничего не видел перед глазами! Я посмотрел перед собой, и увидел директора, который ласково смотрел на меня:       – Придумали? Написали? – спросил он.       – Сейчас…, - автоматически, как плохой школьник, не успевший к звонку дописать контрольную, пробормотал я, лишь потом поняв, что я ответил по-русски, хотя основным языком обучения был английский, а располагалась школа в немецкоязычной области Италии.       А думал я тоже на русском и чувствовал, что выжат. Вопрос директора сильно сбил меня. В голове не было ни одной мысли. Да, протёр я портреты! Чего же я сейчас хотел? – написать красивую фразу на обратной стороне фотографии. Чего хотел Лес Пол? – пожалуй, ничего, он просто экспериментировал, причем работал с уже очень удачным изобретением, которое, в общем, в усовершенствовании не нуждалось. Правда, когда гитару придумывали, электричества не было, и соединить их было невозможно. А совмещение материальной гитары и нематериального электричества – не такая уж тривиальная идея, а с другой стороны, есть ли в этом вообще какой-либо технологический или интеллектуальный прорыв? Это как чемодан поставить на колесики: в целом, очевидно и прорывом не является, но было реализовано относительно недавно. Как же все в мире противоречиво! Есть же и те, кто вообще не воспринимает электрогитары и рок-музыку. Пожалуйста, пускай не воспринимают. Но это важная составляющая культуры, и в нашей оценке она не нуждается, потому что так много народу ее оценили, что оценкой больше, оценкой меньше – это уже всё равно. Так что не нравится вам что-то популярное среди миллионов – либо заткните рот, либо предлагайте на замену свой вариант, третьего не дано. А нравится – наслаждайтесь. Не понимаете, как что-то может нравиться или, наоборот, не нравиться – проблема в вас, а не в объекте вашей любви или ненависти. Понимание – оно всегда внутреннее. Хотя к чему все эти размышления? Это какая-то побочка, которая иногда становится важнее основного – и, кстати, именно так и произошло со звучанием электрогитары, в которой искажения стали важнее самого усиленного звука. «Побочный эффект бывает важнее основного» – получалось красиво, но снова как-то не блестяще. Впрочем, стремление к идеальному – это не всегда хорошо, и лучшее – враг хорошего. Да и чаще побочный эффект – это все-таки что-то не хорошее. А что вообще такое хорошее, лучшее, идеальное? Это оценки, а они ведь все относительные. А если бы они были не относительные, это значило бы, что в мире есть единственный правильный путь, что этому пути можно научиться, и плох тот, кто этого не пытается сделать. Но мне кажется, что единственного пути нет, что есть много равно хороших и достойных путей. Просто каждый путь ведет в свой мир, а понимание между разными мирами невозможно. Вот и Лес Пол открыл дорогу в новый мир… И тут есть о чем подумать! «Открыватель еще одного мира»; «Проложил дорогу в новый мир»; «Создавая электрогитару, он и не думал, что открывает новый мир!». Да! Есть! Последняя фраза, сразу же ставшая такой очевидной, простой, понятной и естественной, легко переводимая на любой язык, стала для меня попаданием в нужную точку. Хотя, быть может, она тоже была очень похожа на фразу с фотографии гольфиста. Но ведь в мире вообще ограниченное количество форм, цветов, направлений, фраз… Мир ограничен, но единственного правильного пути в мире нет, и количество жизненных практик огромно. Можно об одном и том же сказать разными словами; можно одинаковыми словами сказать совершенно разные вещи. Мир вокруг нас удивителен, и несмотря на его ограниченность, можно открывать новые и новые миры, что и сделал когда-то Лес Пол! Мир парадоксален, и тут тоже есть о чем подумать; но в тот момент я не был в состоянии это делать.       Я, своим довольно корявым почерком, за который меня постоянно долбили в начальной школе, записал на обратной стороне фотографии придуманную фразу «Создавая электрогитару, он и не думал, что открывает новый мир» на английском языке. Я показал надпись директору.       – По-моему, это хорошо! – сказал он, вставая и протягивая мне руку.       Мы пожали друг другу руки, и пошли в главный холл, к портретам. Холл был пуст, как и вчера… За прошедшие сутки я передумал множество мыслей, и мне казалось, что портреты я протирал чуть ли не полгода назад. Я забрался за портрет Анри Дегранжа и на обратной стороне, в правом углу обнаружил такой же, вообще на первый взгляд незаметный зажим, каким была прикреплена фотография и за портретом Джойса, поэтому мне закрепить фотографию Леса Пола труда не составило. После этого я вышел из-за портрета.       – Ещё раз говорю, что это большой секрет, - сказал директор.       – Конечно, сеньор Феррари! – кивнул я и уверенно посмотрел ему в глаза, давая понять, что секрет я сохраню.       – Отлично! – улыбнулся он, и мы еще раз крепко пожали друг другу руки.       На этом мы с директором разошлись в разные стороны. Чувствуя себя совершенно измождённым, я отправился в свою комнату в пансионе. Там я извлек из своих запасов стограммовую молочную шоколадку с орехами известного отечественного производителя, присланную мне родителями в очередной посылке. Я съел её сразу и целиком, практически не почувствовав ее вкуса. Обычно шоколад хорошо меня бодрил, но в этот раз он почти не подействовал. Я лег на кровать, и у меня было ощущение, что я отдыхаю после того, как пробежал приличную дистанцию! Несколько минут я пролежал на спине, кажется, не думая ни о чем. Но потом я почувствовал, что в тело возвращаются силы, а в голову мысли. И вскоре вместо усталости я уже ощущал приятное расслабление, удовлетворение от решения важной задачи, радость от исполненного долга.       А еще через некоторое время, как и было договорено, ко мне зашла Дин Линг, моя однокурсница, симпатичная китаянка из Сингапура, и мы продолжили нашу работу над описаниями системы политических убеждений. Линг при этом пыталась говорить по-русски, а я по-китайски; если кто-то не мог сформулировать мысль на языке другого, он говорил ее на английском, второй проговаривал на своем языке, а первый за ним повторял. И последнее время мы чувствовали, что мой китайский и её русский становились заметно лучше. А ещё Линг очень хотела поехать (вероятно, со мной) на русский север, посмотреть белые ночи, о своих детских приключениях в которые я ей довольно много рассказывал. То была не менее прекрасная пора моей жизни, в которой теперь детство белых ночей сменилось подростковым возрастом в доломитовых горах. Увлеченные работой, мы не заметили, как пролетело время, и можно было идти на ужин.       В большой столовой мы сели за разные столы: Линг пошла к своим подружкам, а я, вместе с подошедшим в столовую перед нами местным парнем Флорианом Кюйтелем, подсел к нашим швейцарским приятелям – Дарио Пантани и Марко Колонье, и разговаривали мы на итальянском. Школьная жизнь продолжалась!