Ни единой капли лжи

Рыцари обеспокоены. Они спрашивали друг у друга и у простого народа, кто и где последний раз видел Альбериха. Кто-то качал головой, не зная, что ответить, или попросту не помня. Кто-то указывал на дневное дежурство на городских улицах. Но большинство сходилось в одном — таверна. Дилюк в «Доле ангелов» не появился на следующий день. И всю неделю тоже не появлялся. Он не мог там находиться. Перед глазами проносилась злополучная ночь, когда всë изменилось. Он практически ничего не ел. Он не заслуживал и кусочка хлеба. К горлу подступала тошнота, голова кружилась. Рагнвиндр не смог уснуть той ночью. Тогда, в полном бессилии вернувшись в свои покои, он просто упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку и вновь залился плачем. Его трясло не то от страха от осознания того, что он способен на такое, не то от сожаления о своих действиях, которые уже никак не поменять. Тоска вот-вот бы раздавила сердце, и оно бы разорвалось, запачкав всë кровью. Кровь бы лилась, брызгала, выражая все его последние чувства и эмоции, которые, ему казалось, он утратил ещё годы назад. Когда он шëл по улицам города, люди оборачивались ему вслед. Но теперь Дилюк воспринимал это иначе. Раньше он знал причину — он уважаемый человек, самый богатый холостяк Мондштадта, на которого не против лишний раз поглазеть горожане. Теперь всë перевернулось с ног на голову. «Они всë знают? Они что-то видели?» — паранойя не давала ему покоя. Когда он находился не в одиночестве, только эти мысли и донимали его, не давая подумать ни о чëм другом. Впрочем, диапазон «других» мыслей был всë так же невелик. Боль никогда не заканчивалась. Еë становилось всë больше с каждым часом. Например, осознание того, что Кэйа не сможет быть похоронен должным образом. Его душа не обретёт покой, оставшись скитаться по миру. Он достаточно натерпелся при жизни. Столько хранил в себе, столько ото всех скрывался… Ему нужно было отдохнуть. Он заслужил передышку. Но теперь, даже когда он погиб, этот желанный отдых для него никогда не настанет. В переулках, меж деревьев и домов, изредка мелькало что-то, очень напоминавшее накидку Кэйи. И Дилюк всегда бросался вслед за тем, что увидел только что. Но, когда он забегал за угол, за который спрятался голубой отблеск, там его встречали только пустота и холодный ветер. Где-то в толпе Рагнвиндр мог заметить синюю макушку, тут же кидаясь вперёд, расталкивая людей, однако выходил на удивительно пустующее место. Кэйа являл себя везде: в небе и чистой воде, что так по цвету были схожи с его глазами, в холодном ветре, нëсшимся с далëких полей, в дожде, проливавшимся и бившем ночами по окнам тяжёлыми каплями, в тумане, где иногда мелькал его образ, тут же растворяясь. На смену в таверне выйти пришлось: Чарльзу нездоровилось, а заменить его некому, кроме Дилюка. Если бы «Доля ангелов» была бы закрыта хоть на один вечер, нашлись бы те пьяницы, которые попытались бы выломать дверь. Лишь бы выпить. Кроме бутылки и запаха перегара ничего за душой не держат. Переступив порог, Дилюк резко остановился. Увëл взгляд в сторону, рассматривая пол и стену возле двери. Перед глазами снова та ночь. Как Кэйа сползает по стене вниз, с глухим стуком ударившись об пол головой, как Дилюк пытается его трясти и докричаться до него, а он уже не дышит. Эту мысль каждый раз было невыносимо больно и тяжело отбрасывать, однако приходилось, дабы не терять лицо. Он зашёл за стойку, принялся за выполнение обязанностей бармена. Иногда поглядывал на дальние столики в зале, которые уже были заняты теми, кто собирался напиться до упаду. Их и трезвыми редко увидишь. Дилюк лишь раздражённо вздыхал, зная, что их придëтся обслужить. Хотелось держать глаза закрытыми, чтобы не видеть вновь ту ночь. Однако, стоило закрыть глаза, этот образ разжигался с новой силой. — Мне, пожалуйста, бокал «Полуденной смерти», — донеслось откуда-то, выдернув Дилюка из своих мыслей и заставив вздрогнуть. Чаще всего он получал такой заказ от одного определённого человека. Которого больше нет. Рагнвиндр тяжело сглотнул, взглядом нашëл того, кто сделал заказ. Спустя короткое время смешал напиток и отдал посетителю. Хотелось бы, чтобы это был не обычный горожанин, а кое-кто другой. Дилюк был готов видеть Кэйю пьющим и пьяным, хоть каким угодно, лишь бы живым. Всего спустя несколько часов Дилюк уже чувствовал себя усталым, опустошённым. Утомляло абсолютно всë: начиная от многочисленных заказов и заканчивая попытками подавления образов, возникающих в голове. Время тянулось мучительно долго, казалось, что смена никогда не закончится, не закончатся пьяницы, которых нужно поднимать с пола и выводить за пределы таверны. Но у каждого рабочего дня есть свой долгожданный конец, когда можно наконец свободно выдохнуть, освободившись от дел. Он покинул таверну. Несмотря на то, что ещё пару минут назад он мог упасть лицом на стойку и уснуть прямо на ней, ему захотелось прогуляться. Может, это поможет избавиться от дурных мыслей? Снова на углу мелькнула голубая вспышка и сразу скрылась за домом. Дилюка тянуло за ней. Он знал, что, скорее всего, ничего там не увидит. Ему показалось. Но что-то всë же тянуло его туда, он шëл против своей воли. Шаги ускорялись с каждой секундой, после сменяясь бегом. Рагнвиндр завернул за угол, уже думая о том, что вновь ошибся. Но в следующий миг его пронзило иное чувство. Лучше бы он туда не заходил. В переулке его встретил Кэйа. Его образ. Высокий, болезненно худой и бледный, с широко распахнутыми глазами и огромным синяком на шее, он склонил голову набок, мëртвым взглядом пронизывая Дилюка, за несколько секунд он смог взглядом перебрать все закоулки его души. — Кэйа… — будь Дилюк чуть менее сдержанным, он бы закричал на всю улицу, но из горла вырвался только хрип. Образ сразу растворился, растаял, пропал. А Дилюк остаться стоять, прикованный к земле. Он глядел в то же место, где только что наяву видел Альбериха. Он выглядел таким настоящим, что, казалось, к нему можно подойти и потрогать его. Но Рагнвиндр знал, что Кэйи там быть не могло. Это видение. Когда его галлюцинации приобрели такой серьёзный характер? Только что. Дилюк такое видел впервые. Увидеть мельком где-то сбоку — обычное явление, так и было раньше, и вскоре это должно было пройти. Но в этот раз было иначе. Дилюк успел встретиться с холодным, острым и стеклянным взглядом, что переворачивал все секреты его души, инеем покрывал внутренности и электрическим разрядом ударял в конечности. «Я напугал тебя?» — тихо послышалось где-то у самого уха. Дилюк в страхе огляделся. Никого не было. Этот голос он бы узнал где угодно и когда угодно. Но это снова галлюцинация, иллюзия, в которую он погрузил себя сам. «Поговори со мной», — снова тот же голос, но уже намного громче, похожий на крик. Он отдалялся, но менее слышимым не становился. «Не захотел слушать меня и убил, так услышь сейчас!» — гремело эхо, отскакивая от каменных стен домов. Взвыл холодный ветер, голос затих, словно его сдуло. Дилюк потерял равновесие, пошатнулся и упёрся плечом в стену одного из домов. Зажмурив глаза, он пытался собраться с мыслями, сжимая руки в кулаки. Ему хотелось разбить эту стену. Ударить хоть что-нибудь. Хотелось рвать и метать, лишь бы забыть увиденное и услышанное. Кэйа винит Дилюка? Несомненно. Покоится ли с миром его душа? Нет. Дилюк виноват в произошедшем? Да, и его справедливости пришёл конец. Он немного успокоился, смог вполне твëрдо стоять на ногах, однако конечности иногда подрагивали, их пробирали мелкие судороги. Теперь ему уже не хотелось крушить всë вокруг себя. Ему хотелось вплавить своë тело в стену, в землю — не важно, важно — раствориться в окружающем мире, пропав из поля зрения всех черезчур любопытных мондштадцев. Хотелось закрыть глаза и уши, чтобы не видеть и не слышать вокруг себя. Может, весь мир — одна сплошная галлюцинация, его мозгом доведëнная до таких масштабов и поражающего совершенства? Даже спустя неделю его не отпускали те чувства, что он ощутил ещё тогда, когда он не нащупал чужой пульс. Снова в ушах стоял противный звон, зрение заволокло туманом, что становился гуще и гуще. Он шëл быстро, это больше не было похоже на прогулку. Единственным его желанием было — как можно скорее оказаться в более тихом и спокойном месте. Однако путь до винокурни неблизкий. Он не озирался по сторонам, а смотрел себе под ноги. Природа вокруг поражала своей красотой, но Дилюк боялся взглянуть куда-то помимо тропинки под ногами. Он боялся увидеть ту же фигуру меж деревьев, а ещё хуже — идущую прямиком к нему. Дилюк хотел поговорить с Кэйей, хоть ещё один раз, решить наконец всë то, что их обоих гложило многие годы. Слова утонули в могильной тишине. Рагнвиндр понимал, что поговорить не получится, но смириться с этим он не мог, ведь именно он тому причина. Не были ли галлюцинации знаком того, что Кэйа хочет забрать его с собой? Бредни, так не бывает. Дилюк вздрагивал от любого резкого дуновения ветра или из-за хрустнувшей веточки. После увиденного его пугал любой посторонний звук. — Всë в порядке, господин Дилюк? — спросила Аделинда, услышав громкий хлопок двери и то, как Дилюк быстрыми шагами удаляется на второй этаж. — В порядке, — коротко ответил он, прежде чем снова громко захлопнуть за собой дверь, но уже ведущую в спальню. Дилюк снял сюртук, сложив его вдвое и кинув куда-то на кресло, в спешке разулся и упал на кровать без сил. Стоило головой коснуться подушки, его потянуло в сон. Однако и засыпать было страшно. Он обнял подушку, пытался выровнять дыхание и успокоиться. Он был обессилен, и ему требовался хороший отдых, иначе на следующий день он бы не смог устоять на ногах. Мысли всë никак не покидали его голову, кружась в бесконечном ледяном вальсе. Он старался их отбросить, но их становилось всë больше. Скоро мысли стали таять и растекаться, и Дилюк сдался, отдавшись их власти и поплыв по течению. Так и уснул, полный сомнений и страха, потерянный и виноватый, чуть не до смерти уставший, ведь позади множество бессонных ночей. Дилюк не без усилий разлепил тяжёлые веки. Попытался потянуться после сна, однако не смог. Он не лежал, он сидел на коленях, и руки были подняты вверх. Он дëрнул руками, и их в тот же миг обдало холодом. «Это сон?» — сразу пронеслось в его мыслях. Он огляделся вокруг. Ни единой души. Под ногами было что-то, внешне напоминавшее облако. Он не чувствовал температур, только холод на запястьях, закованных в ледяные кандалы, цепи которых уходили куда-то наверх и терялись в небе. Взглянул в самую даль. Там, вдалеке, он увидел лишь густой туман, за которым ничего не видать. Над головой — голубое, безупречно чистое небо, однако солнца на нëм не было. Было не темно и не светло — средне. — Эй! Есть здесь кто? — крикнул Дилюк. Руки начали болеть от холода и затекать. В ответ лишь удушающая тишина. Он огляделся вокруг. По-прежнему ни единой души рядом нет. Глазу не за что зацепиться, один лишь туман. Он ещё пару раз дëрнул руками. Холод иглами впивался в кожу, пробирая до самых костей. Дилюк укусил себя за руку в попытке понять, сон ли это. Он почувствовал несильную боль, но и не проснулся. Определённо сон. Но что это за место? Почему он здесь? «Ты кого-то ищешь?» — раздался голос из пустоты. Он был до боли знаком Дилюку. Теперь ясно, что это за сон и что это за место. «Может, ждёшь кого-нибудь?» — тот же голос. Дилюк вертел головой, поворачивал тело так, как только позволяли кандалы, но никого не видел. Оставалось только смотреть вперёд, в пустоту, в непроглядный туман. Голос затих на какое-то время. Вскоре в тумане показалась тëмная фигура. Она медленно приближалась, увеличиваясь, и стало возможным понять, кто это. Впрочем, Дилюк не был удивлëн. По понятной причине его мысли последнее время вертелись вокруг одного человека. Однако стоило увидеть галлюцинацию с его образом или хотя бы его представить, случайно услышать его голос среди толпы, сердце щемило тоской, болело и ныло. Раскрывались и кровоточили раны. Дилюк лишался воздуха и земли под ногами. Совсем как тогда. Как Кэйа. — Ну здравствуй, — поздоровался Кэйа, встав перед Дилюком и убрав за спину руки. Рагнвиндр бегал глазами по этому образу. Альберих сильно изменился, он такой же, каким он его видел в переулке вечером. Худой, бледный, со стеклянными безжизненными глазами, с огромным синяком на шее, что первым бросался в глаза. Дилюк сделал это с Кэйей. Он себя не простит. Дилюку безумно, до боли в горле хотелось что-то сказать, однако он и языком не мог пошевелить. Ступор, страх, липкая ненависть к себе. Кэйа будто забрал у него способность говорить. Он только странно улыбался, глядя на Дилюка, стоящего перед ним на коленях. Рагнвиндр дëргал руками, извивался, пытаясь сбросить кандалы, но они приносили ещё больше боли. — Ну-ну, не вырывайся, не так уж это и больно по сравнению с тем, что ты заставил меня испытать, — Кэйа накрыл похолодевшую руку Дилюка своей, однако тот никакого тепла не почувствовал. — Знаешь ли ты, каково это — лишаться самого нужного, необходимого для жизни, того, что вам всем так привычно — воздуха? — у Дилюка в горле встал мерзкий ком. — Почему ты не отпустил меня, когда я потерял сознание? Ты мог бы просто разжать руку, и тогда я бы не был здесь, я бы не ютился в мешке под толщей воды, куда ты меня бросил! — Дилюк отвëл взгляд. Стало стыдно, невыносимо стыдно и больно от повторного осознания содеянного. — Смотри на меня, — руки вновь обожгло холодом, — смотри! Смотри, что ты сделал со мной! Стыдно? Ты себе противен? Ради своих размытых границ справедливости ты готов на убийство, даже не пытаясь меня выслушать? Я говорил тебе, что ты поймёшь всë позже, но ждать ты не захотел. Почему ты такой жалкий? Зачем ты убил меня? Что тебе дала моя смерть? Скажи мне, скажи мне в глаза, как долго ты хотел меня придушить? Может, ты мечтал об этом с детства? Может, ты хотел расчленить меня и сбросить в сточную канаву? Почему ты не смог проткнуть мне лёгкие и сбросить в озеро, как хотел изначально? Почему ты не смог мне навредить? Откуда в тебе проснулось уважение к телу того, кого без единой капли жалости задушил собственными руками? И даже тогда, когда я клялся тебе в честности, говорил, что никогда бы тебя не обманул, ты меня не слышал. Разве мы не клялись стоять горой друг за друга? Почему ты нарушил свою клятву? Я простил тебе то, что произошло три года назад, тогда, когда погиб твой отец. Я простил тебе всë, кроме… Этого, — он указал пальцем на свою шею. — Красивый, правда? Это ты его оставил. Ты даже не смог проконтролировать свой порыв гнева и задушил собственного брата, друга, соратника, близкого тебе человека. Если бы я мог, я бы залез в твою голову, чтобы перерыть все твои мысли и мотивы и найти ответы на интересующие меня вопросы. Я не смогу этого сделать, очень жаль. Я бы не был столь зол на тебя, упокой ты с миром мою душу. Но нет, ты сбросил моë тело в озеро. У тебя не хватило смелости похоронить меня как следует. У тебя не хватило терпения подождать, когда ты найдешь ответы на свои вопросы. У тебя не хватило ума отпустить меня. У тебя не хватило решимости, чтобы вогнать тот чëртов нож мне в грудь. Тебе не хватает всего. И кем ты себя называешь? Кем тебя называют? Полуночный Герой? Король Мондштадта без короны? Тëмный рассвет? Ты не достоин ни единого прозвища, ни единого имени. Ты позоришь всю свою династию. Разве такого, как ты, могут уважать люди? Разве убийц уважают? Разве убийцам не отрубают головы прилюдно, пока их забрасывают камнями, а палача подбадривают свистом и улюлюканьем? — Дилюк снова отвëл взгляд. Он смотрел вниз, не мог куда-то ещё. Изнутри его разъедала вина, чужие слова ранили в самое сердце, проезжаясь по самому больному. Он знал, что виноват, он знал, что час расплаты настанет. Дилюк хотел проснуться прямо сейчас. Он зажмурил глаза, из которых вот-вот потекли бы слëзы, а когда открыл, ничего не поменялось, он только ощутил, как чужая рука крепко сжала его подбородок и резко развернула к себе. — Смотри на меня! Ты плачешь? Ты? Плачешь? Ты способен на слëзы? Разве ты не забыл, что это такое — чувствовать что-то помимо ненависти в мою сторону? — Кэйа на время замолчал, с детским любопытством разглядывая крупные капли слëз, покатившиеся по чужим щекам. — Ох, как это мило. Мои слова так ломают тебя? — он усмехнулся. — А знаешь ли ты, каково это — умирать? Каково это — когда тебя убивают? Когда у тебя отбирают жизнь? Все твои стремления, мечты и надежды, счастье и спокойствие — всë оказывается растоптано кем-то другим. Разве это не грустно, Дилюк? — произнесённое Кэйей имя разрезало воздух, ударило в уши, и Рагнвиндр распахнул глаза. — Что, так нравится, когда я называю тебя по имени? Дилюк-Дилюк-Дилюк, какой ты… — Дилюк резко начал мотать головой. — Не нравится? — Кэйа сделал наигранно грустное и разочарованное лицо, а руки Дилюка вновь заныли от холода. — Какой ты… Жалкий, — Кэйа повернулся к нему спиной, замолчал на время. — Прости, — зашептал Дилюк, — прости меня, я не хотел… — Не хотел, но всë же убил меня. Я бы понял, если бы ты толкнул меня, а я ударился обо что-то головой и умер, ну или что-то в этом роде. Но ты душил меня. Продолжал душить, когда я клялся в честности. Продолжал душить, когда я потерял сознание. Душил, душил, душил, не ослабляя хватку. Тебе понравилось, скажи? Ты любишь смотреть на то, как другие люди умирают от твоих рук? — он вновь повернулся к Дилюку. — Кэйа, нет, мне не… — его вновь неожиданно схватили за подбородок, подняв голову вверх и заставив смотреть в глаза напротив. Альберих наклонился к нему, и их лица были всего в десятке сантиметров друг от друга. На мгновение Дилюку захотелось отвернуться. Он мотнул головой, однако это движение ни к чему его не привело — чужая рука слишком крепко сжимала его челюсть. Захотелось убежать, захотелось спрятаться, в мгновение захотелось слишком многого, чего он себе сейчас позволить сделать не мог. Но главным желанием было — закрыть глаза. Однако он почему-то не мог и этого сделать. Через боль глаза распахнулись только шире, начиная с любопытством разглядывать чужое лицо. Против воли Дилюк смотрел, пытаясь игнорировать слëзы и боль за грудиной, осознавал, что вживую Кэйю не увидит. Настоящий Кэйа не сказал бы ему таких ужасных вещей. Что бы Дилюк не сделал, Кэйа оставался на его стороне, он всегда был готов поддержать и в нужный момент протянуть руку помощи. Тот, кого он видит перед собой — не настоящий Кэйа. Это лишь сон, страшный и болезненный, наглядно показывающий Дилюку его к самому себе отношение после произошедшего. — Помнишь ли ты, что в Мондштадте к казни приговаривают только убийц? Город у нас мирный, такие преступления происходят крайне редко… — он говорил тихо, почти шëпотом, однако в звенящей жуткой тишине Дилюк его прекрасно слышал. — Ради тебя даже гильотину на площадь вынесут, представляешь? Сколько лет она пылилась?.. Уж не знаю, будет ли у кого время заточить лезвие. — Ты так хочешь моей смерти? — Дилюк едва выдавливал из себя слова. — Хочу её ровно так же, как ты хотел моей. Рано или поздно последует наказание, восторжествует твоя любимая справедливость, — Кэйа особенно это выделил, и его лицо едва заметно скривилось в отвращении, — во имя которой ты меня и убил. Однако ты убил того, кто преследовал те же цели, что и ты сам. Разве не забавно? — Я прошу тебя, давай поговорим, хоть раз, пусть он даже будет последним. Я знаю, я совершил огромную ошибку, я понесу за неё наказание, я никогда себя за это не прощу. Я виноват, только я, я понимаю это и я… — из глаз текли слëзы, голос дрожал, и Дилюк, готовый сорваться на крик, отчаянно дëргал руками, уже не чувствуя никакой боли. Договорить ему помешали: рот зажала чужая холодная рука. — Нет-нет-нет, подожди. Ты не понимаешь. Ещë раз. Ты задушил меня, а потом бросил моë тело в старый мешок и утопил в озере. Что тебя за это ждёт? — он убрал руку, давая Дилюку возможность ответить. — Гильотина или… — его вновь перебили. — Вот именно. «Или». Надеешься, что тебя простят? Откупишься деньгами, и всë сохранится в тайне? Сам говорил, что рыцари язык за зубами не держат, а теперь пускаешь ложные надежды в свою голову. А может, ты надеешься на обычное тюремное заключение? Кто знает, кто знает… Жизнь за жизнь — таков был твой принцип? Теперь противоречишь сам себе, а, мастер Дилюк? — гнев в его глазах почти полностью пропал, сменившись отвращением. Рагнвиндр опустил голову вниз, скрыв лицо за чëлкой. Отчаяние полностью его охватило, шипами насквозь протыкая тело. Он не мог ни слова сказать в ответ. Оправдываться — только позориться. — Ты разучился говорить, м-м? — Кэйа опустился на корточки перед Дилюком, пальцем провëл по челюсти, вздëрнул подбородок, заставив вновь смотреть на себя. — Ты не настоящий. — Ещë бы. Настоящий я валяюсь в мешке где-то на дне озера. Ты ожидал встретить на улице ходячий труп? — Я не о том. При жизни ты бы не наговорил мне таких вещей. — Ты так зависим от чужого мнения? Разве тебе не всë равно? — заулыбался Кэйа. — Ты просто воплощение моих же мыслей. Я хочу говорить с Кэйей, а не с самим собой. Ты можешь продолжать убеждать меня в моей никчëмности. Я не услышу ничего нового. Всë тобой перечисленное я успел подумать ещё несколькими ночами ранее. Кэйа, я прошу тебя, если только я смогу до тебя достучаться, услышь меня, я хочу поговорить с тобой. Мне правда есть что тебе сказать… Был бы ты жив. Я скучаю по тебе. Образ неожиданно дëрнулся. Пропал на мгновение, а потом появился снова. Внешне он был таким же. Изменился лишь в лице. Теперь голубые глаза поблëскивали от слëз, а с уст пропала ухмылка. — Дилюк… — он лишь шевельнул губами. — Кэйа? Он молчал в ответ. Ни слова, ни звука, ни вздоха. Дилюк слышал лишь биение своего сердца, в гробовой тишине казавшимся ему оглушительным. Кэйа, теперь уже «настоящий» его образ, положил руку на плечо Дилюка. Тому казалось, что он уже давно перестал чувствовать руки, однако сейчас его тело вновь пронзило холодом. Кэйа поднялся на ноги. Взглянув на ледяные кандалы, отшатнулся назад. А эмоцию с его лица считать было невозможно. Ненависть и отвращение во взгляде полностью исчезли, заменившись на что-то другое. Альберих развернулся, постоял несколько секунд, а потом сорвался с места, быстрыми шагами, почти бегом, удаляясь в туман. — Стой! Подожди! — закричал Дилюк. Он снова начал дёргать руками, отчего стало больно. Он безуспешно пытался подняться на ноги, но этого не позволяли сделать кандалы. Туман вокруг стал гуще, он поглотил голубое небо над головой. Теперь пространство вокруг было полностью белым, лишь вдалеке пока маячила тëмная точка, к которой так рвался Дилюк. Но позже пропала и она. Кэйа окончательно потерялся в тумане, и стоило этому произойти, как исчезли кандалы. Рагнвиндр рухнул вниз. Болело всë тело, в особенности запястья. Руки побелели от холода, казалось, что к ним перестала приливать кровь, и теперь Дилюк больше напоминал окоченевший труп, нежели живого человека, обладающего стихией огня. Он с трудом встал. Казалось, что все силы он потратил только на это. Туман на него давил, было тяжело даже вздохнуть. Дилюк огляделся по сторонам. Снова ничего. Его окружали лишь бесконечность тумана и пустота. Но он, сжав кулаки, побрëл туда, куда глаза глядят. Он лишь надеялся вновь увидеть в тумане ту самую точку, нагнать её, приблизиться к чужой фигуре и… И? Поговорить? Обнять? Что он хотел сделать? Он не знал. Однако что-то двигало его вперёд, заставляя звать, кричать одно имя, заставляя ускорять шаг, позже срываться на бег, игнорируя бессилие и боль. Сколько бы он не шёл, сколько бы не кричал, уже начиная чувствовать сухость в горле, вокруг ничего не менялось. Лишь белое пространство, за которым был всë тот же туман, туман, туман, который никак не заканчивался. Дилюк ущипнул себя за руку. Больно. Ещё раз. Снова больно, остался красный след. Всë никак не может проснуться. Сколько ещё придётся бродить в бесконечном тумане? «Выпусти меня отсюда», — носилось в его мыслях. Он снова обращался к Кэйе, не зная, зачем. Однако вдруг под ногами пространство словно разорвалось. Чувство падения вниз. В глазах потемнело. Дилюк вскочил с кровати. Тело охватил холодный пот. Пробрала дрожь. Подушка мокрая от слëз. Он обнял себя за плечи — они всë ещё были ледяными от… Страха? Скорби? Ненависти к себе? Почему Кэйа оставил его? Почему этот сон так скоро закончился? В его начале единственным желанием Дилюка было проснуться. Но тогда, когда образ сменился, Дилюк предпочëл бы никогда больше не просыпаться. Смыкая веки, он тут же видел перед собой лицо Альбериха из сна. Слезящиеся голубые глаза, чуть сведëнные к переносице брови, едва приоткрытые губы в немом зове по имени. Дилюк хотел хотя бы раз увидеть улыбку на его лице. Всего один раз. Пусть он больше никогда этот образ не увидит во сне, не встретит мельком на улице. Она того стоила. За окном разгоралось пламя восходящего солнца. Уснуть снова не получится, как бы не хотелось. Оставалось только ждать следующей ночи. Теперь он будет жить лишь ночами, во снах, а днëм мучиться в ожидании заката. Невыносимо.