Научи меня плохому

      Семь вечера. У Стаха выдался на редкость гадкий день: домой вернулся. Он выдыхает дым в темное небо. И думает, что ненавидеть родителей можно больше, чем любить, особенно когда постоянно говорят: «Мы дали тебе всё».       Они дали ему всё. Кроме веревки с мылом.       А он не знает, как вернуться, чтобы не прыгнуть с табуретки. Даже если уже завтра уезжать.       Поэтому Стах сидит напротив гимназии, в которой провел «лучшие годы». Мерзнет. Месяц май, а ощущение, что околодекабрь.       Сначала Стах думал заявиться к бывшему учителю. А теперь считает: нечего соваться с плохим настроением. Даже в надежде, что оно поднимется. Оно, скорее, стабилизируется. Чуть выше плинтуса, с улыбкой вместо щита с мечом. Соколов поставит на место. Стаху хватает таких доброжелателей и без него. Так что уж лучше мерзнуть.       Стах давит бычок — и достает следующую. Следит между делом, как из гимназии выходит мальчишка. Сильно запоздавший к ужину.       У Стаха периодически екает на парней. Таких… определенных. Он просто замечает их, выхватывает из толпы. Редко, но бывает. Даже не знает, в чем причина. Не может перестать смотреть. Ловит в фокус.       Обычно его магнитит темп: медленный шаг, флегматичный жест. Или аура одиночки. Или аура меланхолика. Что-то заставляет беспокойный ум Стаха сделать остановку и залипнуть.       На детали.       На белое лицо. На черные волосы, торчащие из-под шапки.       Или на тонкие пальцы, которые обхватывают худое запястье в кольцо.       Когда мальчишка приближается, Стах спрашивает у него:       — Что с рукой?       Вот так легко спрашивает — и без предисловий. Мальчишка тормозит и поднимает взгляд. Стах серьезен. Пошлют — и ладно. Это приятный адреналин. Будет приятный выстрел. Может быть, в висок.       Мальчишка молчит. Пытается разглядеть в Стахе знакомого — но у него не получается, и ему сложно поверить, что какой-то левый чел даже не со скамейки, а с забора, задал вопрос, как старый друг.       Стах — прост и прям. Когда не усложняет.       Мальчишка освобождает запястье. Прячет руки в карманы. Опускает голову, но поднимает взгляд.       — Ничего…       Стах говорит:       — Я думал, повредил.       — А.       Глубокомысленная «А» как будто проясняет любопытство Стаха, как будто находит ему оправдание — за участие. Но Стах — не участлив. Ему просто нечего терять.       Настолько, что он добавляет:       — Вторая смена в Заполярье — незаконно.       — Это первая…       Занятно. И почему так сильно задержался?       Стах спрашивает про него:       — Отличник или двоечник?       Мальчишка зависает, как будто решает в голове четыре ребуса, один кроссворд и судоку на пяти листах. Возможно, одновременно. Стах вежливо ждет, но начинает терять надежду — раньше, чем терпение, — и уже решает объяснить, к чему вопрос, но только размыкает губы — ему наконец-то отвечают:       — Ну… смотря у кого…       — А у кого остался?       — У физика.       Стах чувствует «родство» и усмехается.       — Еще скажи: у Соколова.       Потому что Стах у Соколова оставался все пять дней в неделю.       Мальчишка «отвечает»:       — Ну…       И Стах не ожидал, что угадает.       — Физмат?       — Химбио.       Но Соколов же ведет у физматовцев… Стаху непонятно, зато очень интересно.       И он спрашивает:       — И за что тебе Соколов?       — За какие-то грехи…       — Много грешил?       Мальчишка отворачивается, криво улыбнувшись. Нос у него какой-то азиатский… аккуратный, ровный, весь — плавные линии.       Он достает руку из кармана и зажимает пару сантиметров между пальцами: «грешил» немного, только каплю. Это неожиданно — и весело.       И раз контакт установлен, Стах спрашивает:       — Будешь?       И тянет-предлагает сигарету, которую до сих пор держал в руках.       Мальчишка теряется.       Стах — нет:       — Не куришь с незнакомцами?       — Не курю…       Может быть, в целом.       Но Стах заканчивает шутку:       — Что ж, я бы предложил познакомиться, будь тебе хотя бы лет шестнадцать, а так простите — только сигарету.       Мальчишка смотрит на него. Как-то изучающе. Оценивает. Стах — с намеком или как? Стах — с вариациями. И отступными путями. Поэтому поднимает руки, как сдается, и пасует:       — Будь ты девчонкой, шутка бы сработала.       — Семнадцать.       Всё еще неожиданно — и весело.       Стах расплывается. И заявляет:       — Врешь.       Мальчишка опускает голову. Переступает с ноги на ногу. Он не улыбается, скорее… это легкая усмешка. Не то смущенная, не то недоуменная.       Он тихо спрашивает:       — Тебе что, паспорт показать?       — А ты на фотке получился?       Мальчишка снова поднимает взгляд на Стаха — как на дурака, несерьезно-вопросительно-нахмуренно. Похоже на вопрос «Что ты несешь?».       Стах умеет выходить сухим из неловких ситуаций:       — Если ты на фотке получился — это не смешно и ни к чему.       Мальчишка затихает. Не уходит. Медлит. А потом садится рядом на забор, как приглашенный. А он — приглашенный. И Стах наблюдает за ним увлеченно, как за диким зверем, который взял и уселся рядом. Покурить.       А зверь еще и говорит, еще и вслух:       — Кто получается на паспорт?       Стах оправляется от шока. И отвечает серьезно:       — Может, фотомодели. Ну или чисто по случайности.       Мальчишка берет у него сигарету, гипнотизирует спокойным, скользящим жестом. Собой, своими руками.       Он говорит:       — Я и на обычных фотках никогда не получаюсь…       Стах достает зажигалку… такую, раритетную… и прикрывает пламя. А мальчишка, повертев сигарету в пальцах, которые не сильно ее толще, спрашивает неуверенно:       — Просто вдыхать?       Что?..       Всё портится. Стах смотрит на него пару секунд. Потом щелкает зажигалкой и срезает пламя, так и не подпалив сигареты.       — Ты не умеешь, что ли? Дай сюда, не балуйся.       И отнимает. Прикуривает сам. Прячет зажигалку в карман. Опускает сигарету — с красным огоньком — в вечер. Выдыхает дым.       Решает:       — Значит, просто составишь компанию.       Мальчишка замолкает. Чуть улыбается, пялится на Стаха с тихим и смеющимся: «Ты что, дурак?»       Стах не дурак. Наверное. Просто — зачем травить того, кто никогда не пробовал? Плохое начало.       Если начало.       Стах уточняет:       — Тебе точно есть семнадцать?       Мальчишка отмалчивается и отводит взгляд. Он — силится не улыбаться. Еще не понимает:       — Ты с какой целью так настойчиво интересуешься?       Стах усмехается:       — Держу слово. Если тебе меньше шестнадцати — не познакомимся.       — А если мне семнадцать?       Стах охотно тянет руку.       И мальчишка прячет нос в воротник. Смущен? Осуждает? Что?       Но вдруг он вонзает в Стаха взгляд… и, помедлив, обхватывает холодными пальцами ладонь. Всё еще — с вопросом. Про себя чуть больше, чем про Стаха.       Стах удерживает в ответ. Сердце у него пропускает удар — из-за одного этого взгляда.       И Стах руинит собственные ощущения чем-то старым и нелепым:       — Стах. Это как Стас. Только через старославянскую букву, через «хер».       Мальчишка теряет лицо. И уточняет:       — Стах?..       — Аристарх. Выбирай, что хуже.       Мальчишка вглядывается в него. И снизу вверх. Как будто примеряет имя. А Стах не может отпустить. Не отпускает. Греет его руку. Даже если неприлично.       — Арис. Можно?..       — А если я скажу «нельзя»? — Стах усмехается. И говорит: — Обычно Арик.       Мальчишка сминает губы в улыбке и вдруг спрашивает глухо, так, что почти не расслышать:       — Хочешь как обычно?       И Стаху колко от его вопроса.       Приходится изящно сменить тему:       — А тебя?       — Тимофей.       Стах усмехается.       — Так ты же в моем клубе анахронических имен. Зачем я распинался, Тим?       И только после этого он отпускает. Но говорит про Тимову руку:       — Почти что отогрел. Не благодари. Иначе мне придется из сочувствия позвать тебя куда-нибудь в тепло.       Молчание. С улыбкой.       Вдруг Тим — благодарит:       — Спасибо.       Всё равно что «Позови меня».       Стах не верит. В приятный выстрел. Не в висок, а в сердце.       — Серьезно? А если я маньяк какой-нибудь? Убийца? Или еще хуже — гей?       — Это хуже?..       — А ты сомневаешься?       Тим прикусывает губы, поднимает взгляд и зажимает пару сантиметров между пальцами. Со стороны похоже на корейское сердечко. Стах уговаривает себя не искать в этом намек. Ему и так проговорились почти прямо…       — Ты хочешь мне сказать, что я удачно вышел покурить? И можно сразу на свидание?       Тим ничего не отвечает, просто спрашивает взглядом. Он всё еще как будто сомневается: его разыгрывают или нет?       И чтобы он не сомневался, Стах снова повторяет:       — Но тебе точно есть семнадцать, да?       Тим закрывается рукой.       И Стах добавляет:       — Тебе уже стыдно? А мы еще даже не на свидании…       Но возражений нет. Насчет свидания.       И Стах решает:       — Ладно. Голоден?       Тим не уверен. И серьезнеет.       Стах ждет, что он ответит… но в ответ — тишина. И Стах добавляет тише:       — Я угощаю.       Тим теряется. И как-то капитально. И всматривается в Стаха — с неверием. Возможно, в том, что тот вменяем.       Стах собирается спросить: «Что, шутка затянулась?»       Но Тим говорит:       — Мне надо занести рюкзак…       Стах убавляет улыбку и кивает. Может, сейчас мальчик сбежит. Подальше от странного парня с забора. Только останется пуля. Где-то внутри. Надолго. Будет ныть.       — Подождать тебя или проводить?       — Можешь… если хочешь… Ну, со мной.       — А у тебя не буйные родители?       — У меня дома никого…       Стах перестает улыбаться совсем. Застывает. Уставившись в упор. Потом замечает нечаянную паузу и пытается отшутиться:       — Прости, мне тут послышалось «Давай ко мне».       Тим опускает взгляд.       — Я думал: хотя бы покормишь сначала…       .       .       .       — А. Не послышалось. Но я за этот… букетно-цветочный.       Тим исправляет:       — Конфетно-букетный.       Стах оправдывается:       — Меня гимназист позвал перепихнуться после пары слов. Я почти потерял дар речи, не придирайся.       Тим поднимается, поднимает рюкзак на плечо и говорит уже в дороге:       — Подумаю.       Жжется.       Стах тушит сигарету — почти что срочно-обморочно. Догоняет, огибает, обгоняет, оборачивается, пятится назад.       — Это с первого взгляда или тебе всё равно с кем?       Тим опускает голову и говорит:       — Ну… ты вроде ничего.       — Если «ничего», то можно? С любым встречным?       Тим тормозит и не понимает:       — Ты читаешь мне нотации?..       — Может сложиться впечатление, что я специально караулил гимназиста, чтобы затащить в постель, но я не ожидал. Теперь пытаюсь всё испортить.       Тим окидывает его оценивающим взглядом и спрашивает:       — Ты что, девственник?..       В сложных шокирующих ситуациях Стах обычно сразу переводит стрелки:       — А ты?       Тим возобновляет движение, словно уходит от вопроса. Но в дороге признается:       — Ну… это проблема?       Охренеть…       Стах пытается собрать слова, так усиленно и долго, словно поспешно перебирает в голове карточки с заготовленными репликами. Но карточки — пусты.       Стах выдает:       — А как же первая любовь?       Тим бросает на него скептичный взгляд. И хмурится насмешливо:       — Хочешь стать моей первой любовью?..       Это подколка, но Стах — всерьез. Потому что он прост и прям, только когда не усложняет. А теперь он не уверен. И он с этим не шутит. Слишком большая ответственность.       — А ты хочешь одну ночь?       — Лучше одну, чем ни одной… Мне действительно семнадцать лет, — Тим намекает, что уже пора. — А тебе?       — Двадцать четыре.       И — девственник. Ну почти. Полтора раза не считаются. Особенно такие, как у него. В основном Стах соскакивает после фразы: «У меня дома никого». Но такое ему заявляют сильно погодя, а не с порога.       Он бы честно на свидание сводил. И не на какое-нибудь дурацкое. К тому же Тим… ну, он…       Стах не додумывает, что — он. Потому что, может, Тим — застрявшая этим вечером пуля. И Стах не в состоянии соскочить вот так, даже если Тим — с порога.       Стах решает:       — Нет, ну сначала покормлю…       Тим мягко тянет уголок губ и говорит:       — Выдержка — неплохое качество?..       — Эта шутка пошлая или мне кажется?..       — Не кажется…       Стах — в обалдевших чувствах. Он же просто спросил, что у мальчика с рукой. Пальцем в небо. В Тима. А он — голубой. Сейчас еще придется во что-то поверить. В высшие силы. Закон подлости. Или галлюцинации. Это ж кранты.       Но Тим ему не мерещится. Он настоящий. Взаправдашний. Заходит в темный подъезд. Заносит рюкзак в квартиру, выходит. Затем под светом фонарика из телефона Стаха запирает дверь. А спускаясь, вдруг цепляет за руку — со смешливой улыбкой. И Стах удерживает худенькие холодные пальцы.       Тим извиняется тоном:       — Горячий…       Нет, Стаху не мерещится… Наверное. Это не точно.       Глаза у Тима — магический опал, дьявольский обсидиан, черные бездны. Стах не уверен, что он человек. Но если вдруг нет — подумаешь…