Научи меня плохому

I

      Стах ответственно приходит каждый год. К Соколову больше, чем в гимназию вообще. Со странным ощущением, что всё вокруг уменьшилось и сжалось. К этому привыкнуть почти так же сложно, как к тому, что люди вокруг начали стареть.       Дверь в кабинет физики открыта. Стах видит бывшего учителя, остановившись у дверей. Прячет в карманах руки и улыбается заранее, до того, как его заметят.       А еще, уличив момент, он заглядывает внутрь, потому что парты впереди пусты. Зато за предпоследней сидит задумчивый и грустный Тим. Подпирает рукой щеку и незряче пялится в тетрадь. Стах его таким почти крадет. Маленького белого мима. На память.       Это его Тим. Вчера он ластился и мурчал весь вечер.       Стах стучит костяшками по косяку.       Тим поднимает голову, видит Стаха — и освещается улыбкой. Сначала неуверенно, затем всё шире. Закрывается рукой.       Стах расплывается в ответ, наплевав на все пропущенные удары.       Но потом поворачивается к Соколову.       — Как поживаете, Андрей Васильевич?       — Какие люди… Ты к родне приехал? Заходи.       — Я без презентов.       — Ну тогда не заходи. Без презентов не приму, конечно.       Стах усмехается. Идет. Выдвигает стул из-под первой парты, садится вполоборота, потому что там, сзади, Тим. Судя по шуршанию листков, он почти сразу начал собираться. Стах проверяет, как он складывает все свои бумажки.       — Ну рассказывай, Лофицкий, как твой Питер.       — Солнечный и теплый.       — Только у тебя…       — Там всё зеленое, Андрей Васильевич. У всех.       — Май в «северной столице», — вздыхает Соколов. — А у тебя, никак, отпуск?       — Да.       — Так и работаешь в своем «бюро»?       — А куда я денусь? — усмехается Стах.       — Не знаю, может, уже переманили молодого специалиста.       — Льстите мне?       — А как же.       Стах знает, что нет. Соколов всегда считал, что Стах далеко пойдет и всё твердил ему: «Тебе надо в науку». Возлагал надежды. Стах не оправдал ничьи. Но Соколов один усиленно делал вид, что не расстроен, когда Стах сознался, куда поступил.       — Как твоя родня? — спрашивает Соколов.       — Да как обычно.       — С отцом не помирились?       — Мы не ссорились.       — Но он с тобой так и не говорит?       — Не велика потеря. Я бы даже сказал: это почти приобретение. Еще бы иногда молчала мать.       Соколов сдерживает улыбку и вежливо интересуется:       — Как ее здоровье?       — На всех хватит, вы же знаете.       — Да, — Соколов тяжело вздыхает, потому что знает.       — А вы как? — спрашивает Стах. — Не хвораете?       — Да не планирую.       Вид у Соколова уставший, но такое — каждый год, особенно под конец четверти. Он отдается тому, что делает. Стах никогда не слышал от него ни слова о личном или семье. Может, эти уроки, самостоятельные, контрольные, тесты, домашки — это всё, что есть. И это всё он даже любит. Как и своих учеников. Но в последнем он ни за что не сознается.       — Как ваша работа мечты?       — У меня, Лофицкий, не работа мечты, а призвание. Несу его как крест.       Стах смеется:       — Тимов всяких мучаете до побледнения?       Соколов уставляется на Тима, который тихонько пихает тетрадь с учебником в рюкзак.       — Так, Лаксин, я не пойму, а ты куда собрался?       Тим сминает в улыбке губы и отвечает, опустив голову:       — С ним…       — С кем?       Стах придумывает на ходу смешное:       — Физикой будем заниматься.       — Вы знакомы, что ли?       — Да.       Соколов переживает ступор. И уставляется на Тима. Оценивающе. Потом переводит взгляд на Стаха, подперев кулаком щеку почти с тоской.       — Лофицкий… ты скажи мне: как же это получилось?       — Как-то получилось, Андрей Васильевич.       — И о чем же ты с ним говоришь?       — Кроме как о вас? — усмехается Стах.       Он бы сказал, что язык Тима создан не для разговоров, но разговоры тоже получаются. Даже о всякой ерунде. Стаху нравится, как Тим шутит, и как смеется, и как удивляет. Стах запал.       И теперь наблюдает, как Тим приближается, с готовностью сорваться с места. А Тим еще, не удержавшись, касается его плеча, совсем немного, вскользь. Почти пускает ток по венам. Магнитит за собой. Стах невольно поднимается за ним.       — Лаксин, ты не хочешь попрощаться?       Тим тормозит и подвисает.       — Ну… Не очень… А что?       Стах, приманенный мягкой, смущенной полуулыбкой, врезается в бесстыжий ответ Тима — и веселеет.       Соколов интересуется:       — Значит, ты остаешься?       — В смысле… — не понимает Тим. Потом осознает, что не прощается, и ужасается: — Боже, нет… До свидания.       Стах смеется, а Тим шепчет ему:       — Пойдем…       Соколов решает:       — Как в дурном сне, ей-богу… Лофицкий… Тебе-то Лаксин мой зачем?       — В плане — ваш?       — Я его классный руководитель.       Стах спрашивает Тима одним взглядом: что? Тот равнодушно пожимает плечами и смыкает руки перед собой. Застывает статуэткой.       Стах уставляется на Соколова.       — Он же с химбио.       — Вот такой у них класс замечательный. Отфутболили мне.       Соколова терпят на тройку даже профильные классы, а тут такое… Стах пытается утешить:       — Видно, Андрей Васильевич, хотят, чтобы вы химбио в физмат переделали. Уму-разуму научили.       — Их научишь… — сомневается Соколов. — Особенно Лаксина. Он у меня показывает чудеса обучаемости. Через — не буду говорить какое — слово.       Стаху смешно. Он произносит ласково:       — Всё-таки двоечник…       Тим отбивается:       — Ну это только у него…       — А у остальных прогульщик. Либо прогульщик, либо отличник. Золотой средины не дано, да, Тимофей?       — Почему… — не понимает Тим. — У меня натянутая тройка по алгебре…       — В твоей математике тоже русского больше, чем цифр?       — Ну…       Тим не уверен.       Стах увлекается:       — Это как?       — А я тебе, Лофицкий, сейчас покажу лаксинские письмена. Уже несколько лет гадаю, на каком из мертвых языков он пишет.       — Андрей Васильевич… — просит Тим.       — А что? Лофицкому, значит, стыдно показывать, а мне носить — нормально?       — Ну… это только для вас…       — Спасибо, Лаксин. Но я не поклонник твоего творчества…       Соколов передает Стаху тетрадь.       Но Тим просит:       — Арис.       Стах уточняет:       — Ты там любовные записки ему пишешь?       Тим всматривается Стаху в глаза снизу вверх и заверяет его, хлопая бездонными котячими глазами:       — Никогда…       — Ну значит, вообще неинтересно, — Стах наигранно огорчается и возвращает тетрадь, не открыв. — Ладно, Андрей Васильевич, я у вас Тима, в общем, реквизирую.       — И с какой же целью?       — Накормить и обогреть. А то вы его голодным допоздна в холодном кабинете держите.       — И кто же это рассказал?       Соколов многозначительно смотрит в сторону Тима. Тим многозначительно отводит взгляд вбок чуть больше, чем вверх.       — Ты мне глаза не прячь, Лаксин.       Тим вздыхает.       — Что вы его не отпускаете, Андрей Васильевич? Я на пару недель приехал, а он у вас до конца учебного года… Еще навоспитываете.       Соколова эта информация почти мгновенно доводит до головной боли, судя по выражению лица.       — Ну то что он до конца года, это далеко не факт… Лаксин у нас личность ненадежная. Хочет — ходит, хочет — пропадает в неизвестном направлении, где сеть не ловит. В тайгу ездит, наверное?       Тиму не нравится, что тут про него классный руководитель рассказывает — и он трогает Стаха за предплечье, чтобы не слушал и шел следом. Стах охотно идет.       Соколов вздыхает:       — Лофицкий, я так и не понял, он тебе дальний родственник какой?       Вспоминая вчерашний вечер, Стах думает: не дай бог. Но говорит, оборачиваясь на ходу:       — Почти.       — Поди, сильно троюродный? А то у вас вообще ничего общего…       — Ну кое-что общее, как видите, есть.       — А я-то думал, ты зашел ко мне по доброй памяти.       — По доброй тоже. Иначе подождал бы снаружи.       — Угу, до семи… — бубнит Тим.       — Лаксин, я не пойму, ты там чем-то недоволен?       Тим недоволен и угрюмо молчит. Потом хватается за край расстегнутой куртки Стаха и, улизнув из кабинета, забирает его с собой.       Стах восхищается:       — Почти похитил…

II

      Тим ускоряет шаг, а Стах, осмотревшись и убедившись, что никто не видит, ловит руку, поймавшую его за куртку. Холодная. Стах решает ее согреть, а Тим чуть замедляется и тянет уголок губ. У него такое выражение лица… Стах бы сказал: просветленное. Чтобы не выдумывать про какой-нибудь «нежный взгляд».       Тим говорит:       — Привет.       — Привет… — соглашается Стах, понизив голос — до его хриплого. — Куда ты заторопился? Уже всё кончилось, побег удался…       Тим шепчет:       — Хочу с тобой поцеловаться…       Это сразу всё меняет, и Стах тоже ускоряет шаг шутя. Почти перегоняет Тима, и тот смеется. Он больше не замученный и грустный, а очень оживленный и счастливый. И глаза у него искрятся. Иссиня-стальные… Стах не может понять, какой именно у них цвет. Магический.       Стах замедляется. А Тим тянет его к лестнице, куда-то наверх. Стах не тянется, а ловит его, едва Тим поднимается на ступени. Тим поднимается на ступени — и становится со Стахом одного роста. Они оба оглядываются назад: никого.       И не успевает Стах повернуться, как впечатывается губами — в губы. Тим обнимает его, почти захватывает в плен. И у Стаха ощущение, что он вернулся лет на восемь назад — как нашкодивший школьник. А он был отличником. Таким… примерным. Почти. Такого точно не вытворял, чтобы хватать адреналин на лестнице…       Тим отстраняется, обвивает руками. Тычется носом в щеку. Оставляет влажное прикосновение губ. Шепчет:       — Пришел…       Стах усмехается, не зная, как реагировать, когда на Тима екает каждая клетка. И спрашивает шепотом:       — А ты не ждал?       Тим мяукает:       — Очень ждал. Это самое лучшее за весь день…       Стах целует его еще. За искренность чуть больше, чем за взаимность.       Но они слышат шаги — и отлипают друг от друга. Сразу сбегают вниз и молчаливо, долго, не унимаясь, улыбаются в фойе, пока Тим собирается и дарит Стаху полусмущенные взгляды. Тиму как-то удается совмещать робость с бесстыжестью. Стах не понимает как.

III

      Стах полулежит на скамейке, вытянув ноги, и наблюдает. Тим долго завязывает шнурки. С тоненького белого запястья поднимается манжета, оголяя круглый аккуратный циферблат. Стрелки неподвижны.       — У тебя часы встали, знаешь?       Тим теряется. Потом закрывает их рукой и снова прячет за манжетой. И Стах не задает вопросов, если секрет.       У Тима не застегивается куртка. Молния работает через раз, Стах заметил еще в кафе. И говорит:       — Давай помогу.       Тим подходит и разрешает. Стах возится с ослабшей собачкой, но она не сцепляет молнию достаточно крепко, и та расходится.       — Придем к тебе — прижмем ее плоскогубцами, по рукам?       Тим чуть заметно кивает и тихо произносит про часы:       — Они не встали… Просто не ходят.       Стах поднимает взгляд на него. С улыбкой.       — Это как браслет или на память?       — Это мамины…       — Понял.       На память. За стрелками, застывшими, — история. Скорее всего, не самая веселая. Стах застегивает Тиму куртку, и поднимается за молнией со скамейки. Поправляет воротник и капюшон.       — Я могу их починить. Если захочешь.       — А ты умеешь?..       — У меня дедушка часовщик. Научил.       Тим неуверенно тянет уголок губ:       — В смысле часовщик?..       — Занимается часами. Оживляет механизмы.       Тим потерянно размыкает губы. Стах смеется с его удивления и кивает на выход. «Пойдем». Тим цепляет рюкзак и закидывает на одно плечо. Но на полпути тормозит, перекрыв Стаху путь и еще немного кислород. Обернувшись и чуть запрокинув голову, Тим чуть прикусывает губу и спрашивает:       — Не шутишь?..       — Ты не веришь мне?       — Нет, просто… не могу понять, когда ты всерьез…       — В каждой шутке… — усмехается Стах и, отмерев, подталкивает его вперед.

IV

      На улицу Тим выбирается растерянный. Смотрит на Стаха вопросительно. Тот понимает по-своему и выдает план действий:       — Занесешь рюкзак, и пойдем за чаем? Я обещал.       Тим подвисает. Подумав, он улыбается.       — Зовешь гулять?..       — Похоже на то, — понимает Стах. И уточняет: — Если хочешь.       — Хочу.       Стаху приятно, что Тим согласен. Не просто на свидания и ночи. Но Тим роняет улыбку, становится еще задумчивее и тише.       — А когда ты уезжаешь?..       Должен был сегодня. Стах не уверен, можно ли такое говорить. И слабо усмехается:       — А что?       — Ну… — Тим тянет уголок губ.       Он вдруг стесняется, попытавшись узнать что-то, что стало важным: как долго Стах будет рядом и когда между ними всё оборвется?       — У меня еще две недели отпуска.       Стах не планировал их брать, но если позвонит и скажет, что изменились обстоятельства, его отпустят. Есть свои плюсы в трудоголизме: с работы гонят отдыхать охотнее, чем с отдыха — работать.       Тим кивает. Потом белые пальцы сжимаются у Стаха на плече почти просительно.       — Не останешься?.. со мной. На отпуск.       Тим парализует Стаха — этим. Волнующим и откровенным. Стах защищается усмешкой. Но отвечает почти без улыбки:       — Если не прогонишь.       Он снимает с себя пальцы Тима свободной рукой и кусает воздух возле них. Не целует. Но Тим всё понимает и прилипает, уткнувшись носом Стаху в куртку. Не прогонит…       — Не прижимался бы ты так на людях… Совсем бесстрашный.       — Соскучился.       Стах тоже. И теперь почти плавится. Потому что Тим — маленький ласковый кот. Его надо в дом и на руки. Любить, кормить и слушать, как мурчит.