одолень-трава

Ох, и печёт крапива в овраге, ох, и жжёт! Горят ноги теперь до колен, штаны-то подвернул, когда ручей перебегал, а назад не вернул, торопился. Зато поцелуи какие сладкие у Милы, словно земляника спелая на губах тает. И пахнет-дурманит летом, цветами душистыми, за собой в траву высокую манит. — Венок мой поймаешь, на Купала? — дразнится, щекочет по голому плечу колоском. — Запускать, что ль, будешь? — лениво глаза открывать, истома приятная дует на веки, поднять не даёт. А за веками солнечные блики играют, убаюкивают. Мила на плече устроилась, крутится только, мешает задремать. — Тебе-то зачем судьбу загадывать? Ясно ведь всё. Справить свадьбу по осени, он уж и сватов готов засылать, вот пусть Купала минует только. И жить-поживать. Тычет острым своим локтем по рёбрам, брови хмурит. Ему не видать, но знает — хмурится. Губу закусила, очами зелёными зыркает. Как небо майское — то ясное, то тучами враз затянулось — нрав у милой. — Так нырнёшь? За венком, а, Рач? — Добуду я твой венок, — глаза открывает, и точно, хмурится Мила. Как такую — и не целовать? И не повалить сызнова в траву, не огладить тёплыми ладонями, не сжимать-не мять? Так, чтоб потом всю дорогу до развилки травинки из волос выуживала и в него кидала. Посмеивается Рачибор: вот же выдумала, венок на воду спускать, словно нецелованная. Давно ведь с ним, кошка горделивая — то к рукам ластится, то когтями по сердцу царапнёт, но своя. *** Всё небо огнями усыпано в купальскую ночь — то боги вниз смотрят, перемигиваются. А кто из них бродит сейчас по земле, в человечьем обличье — поди узнай. И взлетают искры от костра купальского звёздами — аж до неба, отражаются в глазах любимых, и нет тому звездопаду ни конца, ни края. — Пойдёшь за меня? — рубаха тонкая, аж светится, дрожит Мила: то ли от сырости речной, то ли от иного чего. К нему жмётся. Обвивает за шею руками, к телу льнёт, голову кружит. — Пойду. С отцом-матерью поговорю только и дам знать, когда сватов слать. Куда волочёшь меня, медведь шалый?! А венок, я венок на воду спускать хотела! — хохочет, по груди кулачком стучит со смехом. Венок, тот самый, на глаза сползает, щекочет шею Рачибору васильками да тимьяном. — Мавки пусть носят, — забрасывает травы-цветы сплетённые в гущу лесную, кружит её на руках, вторя задорному смеху. *** — Не бывать этому! Мать не стучит кулаком по столу, не кричит злобно — тихо змеёй шипит, от того жутче. Сердце в страхе сжимается, колотит в рёбра птицей всполоханной, беду чует. — Да чтоб княжья дочь — за ратника замуж?! Одурела ты, девка? Бражка купальская в голову ударила, али?.. — смотрит мать пытливо, и Мила крутит головой, нет, мол, дитя купальское в подоле не принесла. — Он не просто ратник! Рачибор — воеводы сын! Сжимает веки, пытаясь слёзы сдержать — стыд какой! Радостно было же, солнечно, по любви, как можно перекрутить всё — так? — Вот и хорошо, — спокойнее молвит княгиня, знак даёт служке приблизиться. — Ступай на конюшню, повозку пусть запрягут, охрану соберут. Княжна к срубу дальнему прокатится, молитвы богам вознесёт. В одиночестве. — Отцу и говорить не буду, Яромила. Про дурь твою. Грехи то девичьи, слабости-глупости. Покружила парню голову, обещала лишнего и будет. Пора за ум браться. *** — Где он? Что ты с ним сделала? — неделю всего провела пленницей на заимке у божьего места. Молитвы богам исправно возносила — защиты просила, наставления. Как вернулась — сразу весточку милому послала, жду, мол, мочи нет, как жду! Вернулся мальчишка-посланник назад, головой покачал — нету. Уехал Рач, уж дней несколько как. — Матушка?! — закусила кулак — виделось в глазах матери роковое, недоброе. — Послали куда? Скоро вернётся? — Вернётся? Сам вряд ли, милая. Вернуть можно пока, вот только воротят ли? Зелье дала псу твоему, как раз травы купальские пригодились. Не для того емшан и одолень-траву собирала, ну да ладно. — Что за зелье, матушка? — опустилась на сундук, добро рядом стоял, а то на пол бы рухнула, к ногам княгини. — А зелье, дочь, таково, что ежели не выпить до полной луны от него отворот, обрастёт твой милок шерстью да на горе взвоет. А ежели к тому вслед и кровь прольёт, в лунную пору, то быть ему волком-нелюдем до конца дней своих! — Что же ты наделала, матушка… Шептались про княгиню, что ведьма, в глаза сказать про то не решаясь. Привёз ведь князь суженую из Гиблого леса, из посёлка, что у самой топи прятался. Привёз и женился сразу, как зельем одурманенный — невесту-ладу позабыл, отцовского благословения не спросил. Жили, правда, дружно, в согласии. Сыновей только боги много не дали, одного лишь, хромого и хилого, еле дух в теле держится. Да и дочери слабы здоровьем были, до пятнадцати годов одна Яромила дожила. — Что — ты — наделала, дитятко. Держи, — в ладонь ткнулся деревянный, из ветки выбитый, футляр с зельем-спасением. Слёзы сразу высохли — бежать, догнать! Не далеко ведь ушёл, а если и так — отыщет! Полнолуние только на пороге, но не беда! — Лицо умой да к гостям выйди. Издалече люди добирались: сваты приехали из Белозерска, княжич тамошний в жёны тебя хочет. Вдов, правда, княжич — на двадцать пятом-то году, но воин знатный. Не заставляй гостей ждать, Яромила, отец осерчает. Слуги у дверей, мечники за порогом — высокие гости в княжий терем пожаловали, им почёт, княжне охрана. Не сбежать. Косы служанки перевили шёлком, наряд достали мудрёно вышитый, аж не гнётся — тяжело красоту нести, но должно. Улыбается княжич приезжий в усы, бороду оглаживает — радует взгляд дочка хозяев. И скромна — глаз не поднимает, долу держит, и рукодельница — матушка платком выхвалялась, где стежок к стежку, мелко, умело. Дрожат пальцы у Яромилы, сжимают крепко флакон, где плещется зелье заповедное, а взгляд изредка, да и скользнёт в сторону гостя. Высок княжич, в плечах широк, говорит громко, внятно. Смеётся белозубо, смотрит приветливо, отчего тесно сердцу в груди становится. Грустит гость, что батюшка его совсем плох стал, вот требует жениться сызнова, хотя горюет он до сих пор по ладе своей. Крепче сжимает пальцы княжна. Пойдёт замуж за гостя заезжего — княгиней станет, сама себе хозяйка. Не младшей невесткой в доме воеводы — правительницей. — А не покажет ли мне сад ваш любезная княжна? — вновь сверкает гость улыбкой, глядит лучисто. — Покажет, почему же и не показать? Вот, девушка с ней пойдёт, Марьюшка, корзинку снести, — улыбается матушка. — И ратники следом, вы их и не приметите. Двор-то забором высоким окружён, стража умелая, но дочь у нас — самое ценное в сокровищнице, не обессудьте. Улыбается княгиня, ласково на Яромилу посматривает. А в саду уж смеркается, и выкатывается на небо лунная тень — тонкая пока, совсем прозрачная. И прячет княжна деревяшку в рукав, поглубже. *** Доверчиво калитку Рач отворил, улыбался даже. Дивился немного: что ж это княгиня, да в простом платке, да огородами к их бане пробралась. Видать, не получилось иначе словом наедине перемолвиться, а хотелось — так решил. И воды ковш подал, не задумавшись, и сам отпил из него — жарко же! Померк белый свет, заполнился болью тягучей, будто жилы все по живому рвали, кости трощили до единой, самой мелкой, кожу содрали да вывернули. В себя пришёл — на четырёх стоит. Видит всё иначе, но двор родной, и ведьма тут же, лыбится. Хотел броситься, в горло вцепиться — сбит оказался с ног мощным пинком — не заметил охранника. И то хорошо, что совсем дух не выбили. В себя пришёл в бане. Ощупал первым делом руки-ноги — своё все, человечье. Почудилось? Ан нет, сидит рядом сестра меньшая, всхлипывает. — Зачем воду ту пил? Из рук княгини, совсем дурной? Все знают, что ведьма она! — и в рёв. Как успокоилась, лицо рукавом вытерла. — Уходить тебе надо, убьют здесь. Свои же и убьют. Это он понимал. Сам волков травил люто. И простых, и тех, что в безлунные ночи по человечьи ходят. Кивнул согласно — уйдёт, пока не прознали. — На север иди, — обняла меньшая, когда, крадучись в сумерках, узелок с едой принесла. — Там, люди говорят, живут оборотни. Стаей даже. Погладил по волосам. Прости и прощай. — Милке твоей передать что? Задумался. Что тут скажешь? Всё, о чем мечтали-чаяли, прахом пошло. — Нет, не надо. Думаю, мать ей сама скажет, — усмехнулся криво. Шёл Рачибор с другими странниками несколько дней — так затеряться проще, да и шагать веселей. Как луна прибывать начала, от людей отбился, в лес свернул. Одёжи жаль было — под корягой прятал, сидел у дерева, кора в спину впивалась. Ел пока ягоды, хлеб, что остался, — всё днём, но чем дальше, сильнее мучил голод. Ночью. Злость клокотала в горле, скалилась пасть, и одно было спасение — бежать, бежать до изнеможения. От луны только не убежишь — достают лучи холодные, как стальные клинки, за любой листвой, за высоким холмом, в глубоком овраге. И крутит нутро голод извечный, и текут вокруг запахи — горицвет и душица, мята и девясил, клевер, мох и прелая листва, но перебивает всё резкий запах крови. И несут его лапы, куда ведёт нюх, и сжимают, рвут добычу челюсти, и течёт густая горячая влага по горлу, вызывая победный рык.