одолень-трава

      — Умаялась я уже в тереме сидеть! Ни в лес с подружками за ягодами, ни в деревню соседнюю на ярмарку! Будто провинилась чем перед матушкой! Девки только и говорят, что о гаданиях да гуляниях! Венки в реку бросать будут, суженых искать. А я тоже хочу на реку! И через костер хочу прыгать! Хороводы водить! Любви хочу, — глаза юной княжны сверкнули, как самоцветы в её начелье. — Вечной!       — Ничего не бывает вечного, деточка. Ни любви, ни верности. Ни жизни, ни смерти. Разве что проклятья, — задёрнув занавесь на оконце, Верея вздохнула, — вечны.       Покосилась на Мирославу, но княжна, казалось, и вовсе её не слушала, а по-детски обиженно закусив уголок нижней губы, склонилась над рукоделием. И хотела бы Верея ненавидеть её, да не кипела в сердце больше злость с обидою, одна печаль в нём да тоска пеплом осели, серым, как волчья шерсть. Сколько годков она уже брата не видела? Задумчивый взгляд скользнул по девичьей фигурке, будто сияющей в закате, заливающем медовым светом избу. Выросла дочь Яромилы. На мать лицом похожа. Женихи уже крыльцо истоптали, но княгиня не торопится дочь отдавать, ждёт сватов с Таласского Поозерья или Суунайской равнины. В народе ворчали, мол, что княгиня богатства ищет… Верея покачала головой. Жемчуга и мехов у Яромилы теперь столько, что площадь Бежиграда ими всю устлать и усыпать можно. Свою любовь постылую и судьбу Рачибора - на власть и каменья самоцветные бывшая княжна обменяла, глазом не моргнула.       Да только и впрямь ничего вечного нет. Померла старая княгиня осени три назад, всё дочь свою перед смертью к себе звала. Люди шептались, чтоб силу Яромиле передать и уйти спокойно. Хоть никто открыто не говорил, а каждый знал — ведьма их княгиня. Черная. Страшная. И дружина у нее заговорённая, нелюди. Тяжело уходила старая княгиня, как в огне горела. Долго мучилась, но дочери так и не дождалась. Не успела к ней Яромила. Болота от дождей разлились, стали топями непроходимыми. Опоздала Мила всего на одну зарю.       Схоронили старую княгиню со всеми почестями, как положено. Небо сизыми тучами изорванное в клочья обрушилось на людей дождями. А в первую же ночь ожил лес за частоколом, разнесло эхо волчий вой по деревням. Нечисть, что раньше служила ведьме, взбесилась без хозяйки, озлобилась, вразнос пошла. Даже княгинина дружина, присягнувшая Яромиле, не могла с ними сладить.       А потом пришли волколаки.       В шуме дождя тонули горестные крики женщин, цеплявшихся за телеги с истерзанными телами ратников. Протекая сквозь солому меж досок, кровь смешивалась с грязью.       — Это ты его призвала? — ударом распахнув дверь, срываясь на крик, шипела Яромила и надвигалась на Верею грозной тучей. Гнев и ужас плескались в её глазах. — Рачибор мне отмстить пришёл?       — Помилуй, княжна, — глянув на ведьминого ратника, загородившего собой дверь, вздёрнула подбородок Верея. Даже если Яромила за ней пришла — не сбежать. Эта лачуга на окраине деревни не чета отцовскому терему, что старая княгиня новому воеводе пожаловала. Здесь спрятаться негде. Здесь и двоим-то тесно. Забытое горе в душе всколыхнулось, затуманило взор мутным илом. — Я брата не видела столько, сколько и ты. Да и как я его призову, коли он волком обернулся?       За окно стремительно гасли сумерки и, встречая ночь, победно завыла стая. Отшагнув к печи, Верея вцепилась в ухват. Не только Яромиле было страшно. Волколаки всех собак в деревнях, что вокруг града рассыпались, перегрызли, спасу нет. А намедни целую семью задрали, всего в двух домах от неё вверх по улице. И вот уже на дозор напали. Одного лишь живым оставили, чтоб тела домой свёз.       Как бы Верее самой ни хотелось, сердце чуяло — нет среди них Рачибора. Даже если стал брат навеки зверем безголосым, но деток малых не стал бы рвать. Не стал! В печи с хлопками трещали сырые поленья. Сквозь заслон из печного устья пламя отбрасывало на пол плещущие тени.       — Только мать померла, и он заявился! — подхватив подол, Яромила шагнула по ним к бывшей подружке, попыталась ухватить за руку, но та увернулась. Зло звякнули серебряные серьги. — Долго же вы ждали!       — А мы не ждали никого! Некому ждать больше! Княгиня обо всём позаботилась. И отца моего — воеводу княжьего — со свету сжила, и брата в шкуру волчью одела, и меня в девках оставила, чтоб род наш не продолжился!       Слова эти крапивой жгучей по сердцу Яромиле ударили. Нет, за выбор свой не стыдилась она. Решила, значит, решила. А что Рача не спасла от заклятья… Так не она его околдовала! И воеводу не она изжила. Не она! Почему она должна за мать расплачиваться?       — Ну что ж! — взмахнула рукой молодая княгиня, подзывая дружинника и указывая ему на Верею. — Значит, со мной поедешь. Щитом для меня и моей дочери будешь! Каким бы зверем ни обернулся Рач, а сестру родную единственную не тронет! И запомни, не боюсь я его! Только пусть посмеет заявиться в Бежиград — и с него, и с его стаи шкуры спущу, под ноги себе брошу!       Смолчала Верея, опустив голову, чтобы спрятать усмешку. Бросит она шкуру Рача себе под ноги, как же! Нет больше старой ведьмы, а значит, и силы справиться с Рачибором нет, коли захочет брат с ней поквитаться.       Как ни старалась Яромила казаться безразличной, но даже Голова понял, что княгинина надменность только от страха. Изодранный когтями частокол не казался ей больше надёжной защитой.       — Куда же вы, Светлая Княгиня? Кто же княжить теперича будет? Да и как же мы без дружины княжей супротив волколаков выстоим? — говорил Голова громко, чтобы все слышали. Но, забравшись на коня, Яромила лишь холодным взглядом окинула свой народ.       — Богам молитесь усерднее, может, и уберегут они вас. А княжить… — призадумалась, — позже пришлю.       На заре седьмого дня покинули они родной город. Не тронула их волчья стая. Рассеялась по лесу, будто ветром развеялась. И оттого тоскливо стало Верее — неужто и впрямь брат человечье всё растерял?       Князь Бежиграда встретил жену ласково, а Верея всё смотрела на него и вспоминала, как с братом прощалась. Полюбил бы Рачибор другую, может, его деток, а не Яромилиных она бы берегла. Улыбнулась юной княжне, подле отца стоявшей, а та глянула на нее сурово, холодно, не по-детски, как копьем насквозь взглядом пробила, а потом вдруг улыбнулась в ответ, словно узнала, и поклонилась Верее… *       — Проклятья, — эхом отозвалась Мирослава. Иголка ловко ныряла в белое полотнище и обратно, ровные стежки рудожелтой дорожкой рисовали на нём диковинный цветок.       — Где ж ты его увидела, деточка? — ахнула Верея, заглядывая в рукоделие. И вдруг широко зевнула. Растерянно потерла пальцами слипающиеся глаза, пригладила волосы в косе. — Это ведь одолень-трава!       Мира подняла на няньку ласковый взгляд, уж такой ласковый, что Верее сделалось не по себе, беспокойно она отодвинула веретено в сторону и пересела на край широкой резной лавки, поближе к княжне. А та будто и ждала этого, ловко подставила плечо, незаметно отряхнула о подол с ладони пыль сон-травы.       Уложив спящую няню на лавку, укрыла её своим платком, задёрнула все занавеси на окнах, выдернула вышивание из пялец, сунула его в холщевую суму, плотно притворила дверь за собой и, юркнув серой мышью за ворота, Мирослава скрылась в зарослях ракит.       Ветками длиннопалыми сплетались меж собой деревья, будто лешие тянули свои кривые сучковатые руки к ней, но Мира лишь откинула косу на спину и уверенно свернула с широкой тропы на узкую, едва заметную, в сумрачном лесу порой терявшуюся в пушистых зарослях папоротников.       Чем ближе была река, тем гуще колдовством пах воздух. Ветер доносил с берега песни, шелестела осока томными вздохами, зацветала река венками, замелькала бликами огней. Глубоко вздохнув, Мирослава огляделась — нет ли чужих глаз — и хлопнула ладонью по воде. Выглянув из камышей, берегыня с любопытством уставилась на княжну.       — Ты сильнее своей бабки, — склонила голову набок.       — Раз видишь, помоги мне, в долгу не останусь!       Поманив за собой, берегыня скрылась в высокой траве. Не мешкая, Мира поспешила за ней, боясь упустить шуструю нежить. Ноги проваливались в ил, путались в корнях, река становилась всё глубже и темнее. Сиреневое небо наливалось звёздами. Мирослава с тревогой взглянула вверх: успеть бы. И вдруг средь камышей и рогоза с осокой, под старым мостком, будто разгорающейся луны отражение, просияла одолень-трава. Берегыня глянула в последний раз на княжну и исчезла. Удерживаясь одной рукой за прогнивший борт подтопленной лодки, Мира потянулась за цветком, впервые жалея, что плавать не научилась.       — Ну же, ну же! — пальцы коснулись почти прозрачных лепестков, ухватились, потянули к себе. — Вот так…       Сарафан мокрый и грязный путался в ногах, мешал выбраться на берег. Скинула! Пусть плывет по реке, авось кому сгодится. Ухватилась за траву, ноги заскользили по глине. Задрав рубаху до колен, выбралась наконец.       — Что ж ты даже лапу не подал мне? — с укором глянула на громадного волка, вышагнувшего из леса, но тот переступил с лапы на лапу.       Хмыкнув, Мира отжала воду с косы, распустила её трясущимися от речного холода пальцами.       — Зачем мне неласковый муж? Зверем оставлю.       А сама бросила на землю рудожелтый цветок, точь-в-точь как на своём рукоделии, и отступила на шаг. «Сколько на небе звёзд — несчитано, Сколько тьмы ночной — немеряно, Сколько месяцем ночью видано, Сколько просьб ему было сказано, Столько силы дай, чтобы зло унять, Одолеть мне тать, отвести беду, Воротить зло черное в Гиблые леса, Шкуру волчью передать огню. Пусть сгорит она, обращаясь в прах, Одолень-трава, разгорись в ночи! Поверни добро к нему самому. И пусть больше он зверем не молчит! Крепко́ моё слово, да нет иного!       Потянулись вверх мокрые лепестки, заалели, обращаясь огнём. И взметнулось в тёмное небо алое пламя, заговорённое. Мелькнула волчья тень и исчезла во всполохах… *       Тяжело было на сердце, неспокойно. Страх с удушливой тоской затянули разум мыслями беспокойными. Бросив взгляд на спящего мужа, Яромила выскользнула из постели. С гульбища - Бежиград словно на ладони был, даже купальские костры на дальнем берегу Карки-реки виднелись и доносились девичьи песни. Давно ли сама она венки в воду бросала? Давно… Скрипнули половицы тихонечко. Нахмурив красивые брови, княгиня обернулась. Кого ещё посредь ночи принесла нелёгкая по двери княжьей почивальни?!        — Рачибор? — выдохнула Яромила, испуганно попятилась, ухватившись за резные перила. Горло от ужаса перехватило так, что не продохнуть, не то что на помощь позвать.       В лунном свете бывший ладо казался все таким же молодым, таким же сильным, красивым. Сердце Яромилы глухо забилось в оживающей памяти. Любила… Любила она его. Сильно. Давно…       — Ну, здравствуй, Мила, — глухо отозвался воеводин сын. — Сколько лет, сколько зим…       Крепче уцепилась в перила княгиня, рвано вздохнув. Мысли раскатились бусинами с порванной нитки — не собрать.       — Не страшись его, матушка, — выступила из-за широкой спины Рачибора Мирослава, по-хозяйски положив свою руку ему на плечо. — Он не причинит тебе зла. Ты нам только отдай то зелье, что бабка моя — мать твоя, тебе в ту ночь дала. И мы уйдем.       Протянула к матери раскрытую ладонь.       Княгиня в немом вопросе вскинула руку, а Мирослава, понимая её, безголосую, лишь плечами пожала.       — Помнишь, бабка позвала тебя к себе проститься, а ты опоздала? Так вот это она всё устроила, чтоб тебя из Бежиграда выманить, меня одну оставить. И нечисть она на город свой натравила, чтоб тебя задержать, — Мира подалась вперёд и нетерпеливо встряхнула ладонью. Ночь купальская короткая, за разговорами незаметно пролетит. Но княгиня лишь сглотнула и мотнула головой. — Да чернавку она ко мне подослала со своим последним вздохом! И пока ты с Рача обещала шкуру содрать, я в ведьму обращалась! Три дня ломало меня, будто нутро выворачивало наизнанку. А на исходе третьей ночи с первыми петухами я обрела её силу и её память. И тебя «вспомнила», и Рачибора. Мно-ого чего увидала. Ты тогда думала, что волколаки вас не тронули оттого, что ты Верею с собой взяла? Нет. Это я их призвала! Любопытно мне стало, кого это матушка моя так жарко любила и так быстро забыла. Зелье отдай!       Полыхнули зелёным глаза юной княжны. Хоть и была у нее сила ведьмина, а заклятье лишь на одну ночь сумела обернуть. Без бабкиного зелья всё вернётся на заре.       Три года росла их любовь, разгораясь с ведьминой привязки, с любопытства. Не за грибами и ягодами бегала Мира в лес. Огромный волк смотрел на девочку смешливо, будто не помнил зла. А девочка росла, расцветая тонкой яблонькой.       Яромила думала, что на Бежиград набегов не совершают из-за сватов могучих, боятся.       Боятся, да не их.       Не знала княгиня, что когда за частоколом разносился волчий вой, это не по её душу приходили, это волколаки рвали врагов в лесах, охраняли юную княжну.       — Всё по-честному, матушка! Тебе злато-серебро да княжий престол, мне дедов град и муж-воевода! Мы уйдём — тебя забудем, ты, главное, сама к нам не ходи. Пусть у тебя бабкина дружина, за нами же стая заговорённая. Зелье отдай, и разойдемся миром.       Давно иссохло ведьмино зелье, впиталось в деревяшку, но Мирославе и этого хватило. Вспыхнул в ладони цветком жёлтым огонёк, и обратилась деревяшка в мерцающий пепел. Набрав полную грудь воздуха, Мира развеяла его на Рачибора.