Это – мой нулевой километр!

Лайку было тоскливо. Каждый раз, купаясь в чужих объятиях, он вспоминал глаза Артура-Завулона, горящие желанием.. и чем-то ещё, кажется, вселенской тоской. Вспоминал, как собственое тело выгибалось дугой, как экстаз и боль сплетались воедино. А теперь ему было серо, словно он стал жить в Сумраке всегда. Ему было пусто, словно всю Силу из него вычерпали. Ему было холодно, словно он жил во льдах. – Артур... – шептали его сухие губы одинокими ночами. А ведь сначала он даже хотел стереть себе память о той удивительной ночи – в девятнадцатом веке геев не жаловали. Но постепенно вдруг поймал себя на мысли, что постоянно возвращается к этому событию, что был бы непротив испытать что-то такое ещё раз... Перед мысленным взором Шереметьева всё чаще представал Завулон: тонкий и обнаженный, с удивительными печальными глазами и густой черной чёлкой на один бок. Но ни разу Лайк не позвонил Тёмному, а уж о том, чтобы встретиться лично... Но когда они обнялись возле аэропорта – кратко, по деловому, Завулон прошептал: «я скучал..» Они сидят в кафе, совсем как тогда. Разговор о делах иссяк, и Тавискарон спрашивает: – Когда нам вылетать? - Я бы сказал "сегодня", если бы... Если бы мне не хотелось покуролесить ночку в Киеве. А без тебя я этого делать не люблю... с некоторых пор. Лайку стоило больших усилий не спрятать глаза под выразительным взглядом шефа московских Тёмных. В квартире Шереметьева Завулон упал на двуспальную кровать, уставившись на потолок. Его раздвинутые ноги, согнутые в коленях, свисали до пола. Немного несмело Лайк лег рядом, заглянул в серые глаза. Поцеловал в губы. А дальше всё пошло как-то само... Одежда летела на пол, два тела сплелись в единое целое, покрывая друг друга поцелуями. Через несколько часов, уже под утро, Тёмные оторвались друг от друга и молча завалились на кровать, чуть касаясь руками друг друга. Они молчали. Тьме не нужны слова. Тавискарон лежит на спине, прикрыв глаза, погрузившись в свои мысли. Артур.. вот уж никогда бы не подумал. С одной стороны, они давние приятели. С другой, Завулон, он.. не то, чтобы ненадежный. Его можно (и нужно) уважать, с ним можно спать, и можно изображать что-то, похожее на любовь. Но нельзя, ни в коем случае нельзя терять голову. Этот Иной из тех, кто позволяет себе быть добрым до тех пор, пока ему это выгодно. Что потом? А кто бы знал... Вот например скоро он со товарищи отправляются на какую-то непонятную миссию в Питер, где, если верить линиям вероятности, Лайка и компанию не ждёт ничего хорошего. В открытое окно доносится голос Дианы Арбениной, чуть испорченный металлическим дребезжанием. Как дети, всегда и во всем Мне скучно стоять на своем. Ты хочешь любви без любви, Ну, что же, бери, бери, бери. Не страшно лететь с высоты, Какие тут к черту мечты? Здесь лето играет в пургу, Я больше так не могу... Сделай мой голос рингтоном рассвета, Я знаю твой запах, я помню, как это Волосы, нежность, подушки и стоны, Сделай мой голос утра рингтоном. И день будет нашим, и завтрак, и кофе, Философия, да, лучше всех философий. В этой любви обошлось без сюжета, Сделай мой голос рингтоном рассвета. Какие короткие дни, Скажи мне, зачем нам они? Так быстро летят облака И небо глядит свысока. Без страха, без слез и обид, Прощаюсь - немного знобит. Как дети, кровь с молоком, Грусти обо мне легко. Сделай мой голос рингтоном рассвета, Я знаю твой запах, я помню, как это Волосы, нежность, подушки и стоны, Сделай мой голос утра рингтоном. И день будет нашим, и завтрак, и кофе, Философия, да, лучше всех философий. В этой любви обошлось без сюжета, Сделай мой голос рингтоном рассвета... Артур пошевелился, приподнялся на локтях. Поцеловал в лоб, перед тем откинув прядь светло-русых волос. Лайк смотрит на это сквозь Сумрак и улыбается. Этот демон прекрасен... Он протягивает руку и удерживает Завулона. – Хорошая песня... – Завулон кивает. Тавискарону хочется, чтобы он остался, но попросить об этом как-то неудобно. Между тем демон открывает портал и шагает в него, не обернувшись. Лайк опять наедине со своими невеселыми мыслями. Любовь.. слово, которым так любят кидаться Светлые и некоторые люди. Что это такое? Благодать? Но почему тогда искренняя, чистая любовь почти выродилась, а страдание и боль стали обязательными ее спутниками, такими печальными и молчаливыми? Что за сбой происходит в голове, превращая человека в безумца, ради любимого способного на всё? Шереметьев уже вышел из того возраста, когда ещё помнишь, каково это – любить. Но что тогда это за чувство, что влекет его к Завулону? Только ли страсть? Или в его груди и впрямь теснится что-то, похожее на.. да нет, быть не может. Странно это всё. И как-то неожиданно.. и приятно, и тоскливо. Лайк свешивает руку на пол. Под пальцами находит бутылку вина и пьет один, из горлышка. Затем садится на пол и сидит, словно в прострации. Бутылка вина опустела очень быстро. Шереметьев ненадолго прикладывает голову к подушке и закрывает глаза. Звонок от Арика выдергивает его из дремоты. Время работать. Если Завулон хочет от него любви без любви.. чтож, он её получит.