Монастыри меняют жизнь

      Хесус махнул машинкой, и с головы Братишкина упали его красивые и светлые волосы. Парень захныкал, но когда глянул на Лёшу, сразу же замолчал, видя недовольный взгляд парня. — Чё ноешь? Сказал, что в монастырь пойдёшь, значит, пойдёшь! — стал кричать на него Хесус, и принялся усиленно размахивать руками, делая при этом страшные глаза. Через минуту Семенюк перестал брыкаться, поняв, что его будут бить, если он будет пререкаться. Братишкин поднял на Хесуса грустные глаза. — Чё зыришь так? — недовольно кинул долговязый, сбривая оставшиеся волосы. — В монастыре хорошо. Не будешь геем, тебя там никто не трахнет. А то скоро и меня не пустят, если узнают, что мой брат — пидорас. Кто ж тогда бабло в руки брать будет? Ты, что ли? — Братишкин кивнул. Хесус сделал скорбное лицо и спрятал волосы под берет. — Ну, собирайся, артист. Пойдём, отпевать будем твою душу грешную. Христос прощать велел. Будешь петь там, не пожалеешь. Ты ведь читал библию? А псалтырь? Ты что же, чёртова глухомань? — он тараторил очень быстро, что Владимир едва успевал понять слова брата. — Читал я… Не всё, конечно, но читал. А чо я должен теперь делать, я и не знаю даже, — ответил Братишкин. — А там можно «рок» играть или как? Я вот на гитарке могу, это у меня хорошо получается… Хошь, научу? — Ты че, идиот?! — Губанов хлопнул его по макушке, поправляя черную рясу, и потянул за руку дальше по улице, злобно осматривая брата. — Я тебе зачем лекцию читал? Я тебя уже по базе не первый раз провожу! Ты чё думаешь, в монастырь зайдёт неприличный человек? Я чё, остальных священников, попов не знаю? Где они, твои геи, весь народ-то? Правильно, в аду. Теперь то ты хочешь быть геем? Они свернули в угол, проходя старую лавочку и зелёную аллею. — Слушай, а ты всё правильно делаешь, — заговорил Братишкин, чуть заметно покачивая головой из стороны в сторону. — Хошь, я сам в монастырь пойду? А? Только это ж не бесплатно. Я ж не знаю, сколько там мне торчать. — Ты че, блять, больной? Ты там лечиться будешь, клоун! — Губанов с размаху пнул младшего, подгоняя идти того вперёд, а затем они оба наконец увидели монастырь. По старой советской традиции белокаменные купола напоминали о прошлом, и среди них был ещё один, похожий на перевернутый металлический шар — то ли крест, то ли башня. Прямо как у Хеса. Семенюк вздохнул и, под грубые толчки Алексея, вошёл внутрь, проходя огромную и красивую арку.       Толпа таких же дядек и монашек слегка напугала Вову. Он незаметно перекрестился. Теперь надо было подождать, пока его представят. Его провели через коридор к главному зданию, затем через внутренние ворота — там его встретили монахи с бородами, в одинаковых жёлтых робах и снова повели. Пробираться по лабиринту узких коридоров было трудно. Но вскоре монахи привели его в келью, убранную так, как Алексей рассказывал ему, с иконами самых мрачных и жутких монастырей. Здесь было сумрачно, прохладно и, как показалось Владимиру, как- то одухотворённо. На алтаре из жёлтого дерева лежала какая-то книга. Сам не зная зачем, он подошёл к ней и раскрыл. В глаза сразу бросилась знакомая надпись: «Калинов мост». Нахмурившись, он поднял взгляд на монахов. Те, не ожидая ничего дурного, спокойно ждали. Как только всё улеглось в голове и образовалось некое подобие тишины, он прочитал: «… И сказано было духу: иди и спроси Кагановича и Кагановича…». Дальше читать он не стал, поскольку уже знал, что будет дальше. Закрыв книгу, он положил её на место и огляделся. Надо было ещё кому-то что-то сказать. Но это заняло довольно много времени, и монахи успели уйти. Затем к Вове подбежали красивые монашки и начали окружать его, напевая песенку: «Гейская сила, изыди из этого тела, гейский дух, уходи из этого тела! Отдай душу и кровные свои долги, твой час пришёл!» Ни шоку Вовы, ни их песням не было конца. И вдруг, словно испугавшись чего-то, одна из монашек как бы поскользнулась и на несколько секунд замерла, а затем помчалась прочь. Хесус, что это видел, нахмурился, и как начал её материть, что даже у черта бы загнулись уши: — Ну ладно, русская шмара, можешь бежать дальше! Твоё тело уже на секьюрити. И дьявол уже готов тебя принять! Так-то! Да смилостивится Бог над моей душой и над этой грешной душой! Девочки, за работу! Надо сделать из моего брата че-ло-ве-ка. Принесите мне свечу! Надо, чтобы он выглядел красиво. А не будет выглядеть красиво — я его порву. Сраная тварь! Ну ничего, ничего… Давайте! Вован, сдай все свои «гейские, извращенские фантазии», и готовься к отдаче души.       Но тут вдруг монашки снова разбежались, и Лёша буквально вскипел, его лицо покраснело, а кулаки сжались. Он увидел, как Семенюк стремительно приближается к нему, зло сверкнул глазами и начал отступать, но младший оказался проворнее. Он перехватил брата и так его сжал, что тот даже не мог закричать. Лёша и опомниться не успел, как оказался прижатым к колонне. Единственным спасением он видел только слова. — В твоё пидорасское тело поселился дьявол и забрал чистую душу, — загремел он. — Теперь с этим телом надо бороться! Ты не хочешь стать христианином, червяк? Тогда ты должен стать чуваком, понял? Если не хочешь быть чуваком — соври. Если не хочешь быть чуваком — скажи, что не хочешь! — Каким чуваком, нахуй? Че ты несёшь? — Натуральным чуваком, а не этим педиком ебаным, мне за тебя стыдно, я же монах, в конце концов, у меня ряса чёрная! Ты христианин? Скажи «а»! Или нет, скажи «а». Ты не хочешь стать чуваком? А кем? Мусором? Мусором? Мусором? Ты не хочешь стать мусорным мусором? А кем? Понял? Понял? А? Понял? Понял? Понял! Позор, позор семьи!       И Владимир не выдержал этого бесконечного шума из ненавистных губ его брата. Прижимая того за грудки к холодному мрамору, он заткнул этот адский поток своими устами, не давая говорить, стал целовать с упором, постоянно толкая парня, тем самым ударяя башкой. Когда гей отстранился от него, Лексей выглядел до ужаса подавленным, казалось, будто бы весь его мир был разрушен в один момент. — Ты осквернил мою душу! — отвесил Братишкину громкую пощёчину. — Поцеловал меня в губы! А что говорится в библии насчёт геев? Слышишь, падла, ты ведь знаешь, что гласит библия? — Владимир испуганно огляделся, пялясь большими глазами на иконопись. — Нихуя ты не знаешь! Как же ты можешь молиться? Как ты можешь молиться? Вот именно это тебе и скажет Господь! Слушай и повторяй, да погромче! Нельзя мужеложничать с мужчиной! Тем более, со своим родным братом! Ты меня понял?! Ты даже не пидор! Слышишь? Не пидор! Ты не пидор, ты говно и больше никто! Слышишь? Я нихуя не слышу! И никогда не услышу, сука! Понял, блядь? Ни-ху-я ты не понял! Понял? — Ты материшься в монастыре, ничего такого, а? — он реально не понимал, как Алексей мог быть настолько поверхностным. — Что ты делаешь, это же грех! Это грех! Как ты можешь? Грех это! Слышишь, ты? Монах не может быть грешником, а грешник не может быть Богом! Ты хотя бы знаешь, откуда это? Это из священной книги иудеев, «Мишна». — Я это не читаю! — вскрикнул Хес, но вдруг его голос потонул в жутком грохоте. Стены задрожали. — Иисус говорит: «Смарагд соблазняет тебя; лилии твои — соблазн для глаз твоих». Понимаешь? Он соблазняет тебя, чтобы ты его не нашёл, понял? Он тебя манит, чтобы ты потерял эту последнюю надежду!!!       Но свет уже озарил их, Семенюка и Губанова отбросило друг от друга, и их выбросило в бурлящий от мерцания воды ландшафт, похожий на продолжение громадной подушки, тут же сменившееся облачной черно-фиолетовой пустыней, где уже ничего нельзя было разобрать. Они ослепли, и не могли больше двигаться. И тут вокруг раздался громогласный голос, что звучал для одних, как ангельская песнь, а для других, словно адский напев сирен: — О, дети мои. Неважно, лесбиянки вы, или геи. Важно, что у вас есть человеческое тело, как говорит логос. Не забудьте про свой нос и три батона колбасы в холодильнике. Вы хотите жить? — Да! — одновременно вскрикнули Лёша и Вова, а затем ошарашенно поглядели друг на друга. — Тогда пора! И свет полностью заполнил всё это пространство.

***

      Лёша собирал коробку, укладывая внутрь вещи и читая при этом, что было написано мелким шрифтом на коробке. На следующий день он уезжал на стажировку в Ленинград, и каждый раз, как только касался пальцами икон или замечал где-то в уголке библию, ему становилось грустно и спокойно. Он перестал быть монахом, так как во сне ему приснилось, что это приведёт к краху, зато он нашёл себе работу и теперь вполне доволен. Ещё у него появился парень, и он очень счастлив, проводя с ним вечера. И как вообще мог быть гомофобом, для чего это ему?       Рядом образовался Братишкин, помогая брату собирать вещи, и протянул тому в руки золотой крест, висящий на цепочке. На нем была надета ряса, он после всего этого подался не в монахи, а священники. Геем быть не перестал, но уже менее радикально относился к священному писанию и хотел посвятить свою жизнь Богу. Лёша глянул на протянутый крест и улыбнулся, но не принял его, отталкивая чужую руку. У него было много икон и библий, но он всё раздал в монастыри или церкви. Братишкин засмеялся. — Что, даже его не возьмёшь? А вдруг что-то опасное?.. Ууу! — он сделал вид, что притаился, прижал палец к губам и начал дурашливо ходить вокруг старшего, бегло бегая взглядом туда-сюда. Губанов рассмеялся в ответ. — Я отказался от всего этого. У меня теперь другая жизнь, понимаешь? — Конечно. После того случая в монастыре мы оба изменились, и… Ты теперь откажешься от Бога? — Нет, естественно нет. — Лексей отрицательно покачал головой. — Он в моём сердце, вот здесь. — и бывший монах положил руку на грудь, показывая, что там находится Бог. — Понятно. — Владимир улыбнулся, и прикрыл глаза, а затем также резко открыл. — Это… прости за тот поцелуй. Это реально было дикостью, я не подумал. — Да всё нормально, — тот хмыкнул, положил руку на плечо младшему, а после низко склонился к Семенюку и поцеловал, словно мёртвого, в лоб, мягко поглаживая по бритой голове. — Мы же братья. Я не должен был тебя тащить туда, куда ты не хотел, это моя вина. Я очень сожалею. — Да всё нормально, — повторил в ответ Братишкин, и приобнял долговязого, и всё-таки надел тому на шею крест, не разрешая снимать. — Ты всё же надень, мне как-то поспокойнее будет.       Лёша ничего не ответил, просто взял в руку золотой крестик и с улыбкой посмотрел на тот, тоже в ответ приобнимая брата рукой. Они были удивительно похожи. Братишкин снова закрыл глаза, и с той стороны, где до этого была тишина, заиграла тихая и нежная музыка. Потом она стихла, и стало тихо, как в могиле. Потом Братишкин открыл глаза и поглядел на оставшиеся ему Губановские иконы. Изображения были более-менее похожи, и только один лубок резко отличался от остальных. Ну а Алексей, что не замечал этого пристального взгляда Вовы к своим драгоценностям, бросил в него робким вопросом: — А что, если в сатанисты податься?