Моя девочка

Просто до смешного, она поставила меня в угол. Так я уже и стою часа два. Спина болит, а ноги гудят, но мне проще стоять в углу, чем пялиться на неё. — Сегодня прилетает твоя бабушка. — У меня есть бабушка? — Но меня же кто-то да родил. Поживёт с нами. Надеюсь, что хоть она окажется адекватной. — Вероника Алексеевна, эта бабушка хотя бы знает о моём существовании? — Конечно же знает. Или, думаешь, я бы стала тебя прятать на чердаке всё её присутствие в доме? — Можно я сяду? — Спрашиваю спустя ещё сорок минут. — Я устала стоять. — Стой дальше. Я тут прям допоздна буду. С работы мы уехали в два ночи. Конечно не всё это время я стояла на ногах, но большую часть времени. Как же у меня всё болело. Даже ходить было больно. — Можешь поспать, — сказала мне Гончарова, когда мы сели в машину. — Поскольку бабушка просто поставила меня перед фактом, то инструктирую тебя, веди себя адекватно. Расскажу всё ей. Надеюсь, что она мне поможет. — И следи за языком, когда с ней говорить будешь. — Она вас била? — Никогда. Тогда откуда в ней столько жестокости? — Дед бил? — Меня никто никогда не бил. Довольна? Тогда зачем бить меня?! — А когда она прилетит? — В семь утра. Я не буду ложиться спать, а ты ляг. Я даже есть не стала. Как приехали, тут же поднялась к себе и, переодевшись, легла в кровать, сразу заснув. Часов в девять меня разбудил хлопок двери и громкий голос: — Ну и где же моя внучка?! — Алиса! — Слышу голос Гончаровой. — Спустись! И я, вся сонная, в пижаме, спустилась на первый этаж и столкнулась с женщиной лет шестидесяти шести. Она была высокая, стильно одетая и с короткими седыми волосами. Гончарова прям была её копией. Зато ясно как Гончарова в старости выглядеть будет. — Ну наконец-то я вижу свою внучку! — Искренне говорила женщина, обнимая меня. — Ты так похожа на Веронику, да и на меня в молодости. Всё же я рада что Вероника одумалась и вернула тебя к себе. Я уже собиралась открыть было рот чтоб всё выдать, но столкнулась со взглядом Гончаровой и промолчала. — Я так сожалею, что не могла понянчить тебя, когда ты была совсем маленькой, — Гончарова за её спиной закатила глаза. — Мне так ужасно было, когда я узнала, что она от тебя отказалась. Качая головой Гончарова куда-то ушла. — Надеюсь мы с тобой поладим. И держа за руку, она повела меня в одну из комнат, где стала расспрашивать как я жила до Гончаровой и прочее. Я начала с того как жила раньше, и того как я «помяла» её машину. Попутно думая, говорить ли о том, что Гончарова меня избивала и насиловала. — Ну Вероника, — процедила женщина. — Ну засранка. Она тебя обижала? — Избила. Пару раз. Унизила и… — Заткнись! — Вздрагиваю от голоса Гончаровой. — Вероника, — женщина встала и подошла к ней. — Что?! Гончарова застыла когда пожилая женщина обняла её. Мне кажется, что Гончарова даже перестала дышать в этот момент. — Мам, отпусти. — Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю. И внучку свою я тоже люблю. Надеюсь, что ты ревновать не станешь. Гончарова тяжело вздохнула. — Я тебя тоже люблю. А теперь отпусти. — Как же ты не любишь обниматься. Алиса, иди к себе в комнату, я хочу поговорить с твоей мамой о её мерах воспитания тебя. Встаю с дивана и обхожу Гончарову, боясь, что она схватит меня и начнёт снова бить. Она холодно проследила за мной, но ничего не сказала, а я пошла к лестнице, но так и не поднявшись, напрягаю слух. — Вероника, сядь. — Не хочу. — Вероника! — Ладно. — Вероника, зачем ты её избиваешь? — Я не избиваю, а наказываю. У неё очень большие пробелы в воспитании. — Ты могла прекрасно отдать её мне на воспитание, а не левым людям. Гончарова молчит. — Вероника, я люблю тебя, ты это прекрасно знаешь. — Да причём тут это?! — Гончарова прям вспылила. — Я все эти года отправляла деньги на её воспитание, а эти уроды ни копейки ей не дали. То, что я с ними сделала, считаю правильным. — Я прошу тебя перестать над ней издеваться. Она ни в чём не виновата. — Я не… — Ты думаешь, я не вижу насколько она затравлена? Вероника, не только у тебя есть деньги. Так, и к чему она ведёт? — Я нанимала людей, чтоб они следили за Алисой и фотографировали её. Что?! Когда?! Почему я ни разу ничего не заметила? — До того как она стала жить с тобой и после. На фотографиях чётко видно какой она затравленной стала, поселившись с тобой. Я даже психологу показала эти фото, и психолог сказал, что видно по ребёнку, что она затравлена и подвергалась насилию. А также психолог высказал догадки, что помимо психологического и телесного насилия имеет место быть и сексуальное. — Ты меня только что обвинила в том, что я изнасиловала собственную дочь? — Да. И такая напряженная тишина повисла, что даже стала резать слух. — Алиса! — Вздрагиваю от голоса женщины. — Мы знаем, что ты подслушиваешь. Подойди, пожалуйста. — Возвращаюсь в комнату, и женщина улыбается. — Алиса, Вероника тебя изнасиловала? — Бросаю взгляд на Гончарову, она вся мрачная и кажется, что злая. — Алиса, не смотри на неё. Скажи, как всё было, я гарантирую что тебе ничего не будет. — Она меня насиловала, — выпалила я. — И не один раз и не только пальцами. — Спасибо, — она улыбнулась. — А теперь иди к себе, мне предстоит сложный разговор с твоей матерью. В комнате я просидела до самого вечера. Ни поесть, ни в туалет, мне просто было страшно выходить. Хоть криков никаких и не было, но от этого было ещё страшней. Даже были мысли сбежать. Я и готова была сбежать, выйдя из комнаты я стала тихо спускаться. — Алиса, — у входной двери меня перехватила пожилая женщина. — Иди сюда. Стою на месте вся в напряжении, вздохнув она подошла ко мне и обняла. — Родная, я тебя люблю. Вероника тоже тебя любит, но по-своему. — Она почувствовала, как я напряглась в её объятиях. — Алиса, если бы она тебя не любила, то никогда бы не стала перечислять тем людям на тебя деньги. Она бы и не забрала бы тебя к себе. Она любит, но специфично, просто ей надо научиться любить ещё кого-то кроме себя. — Она гладит меня по спине. — Я поживу с вами, и научу её любить. И тебя научу. Жить в таком напряге вы двое не сможете. — Она поцеловала меня в щёку. — И называй меня бабушкой, всё же я столько лет мечтала тебя увидеть. Мне казалось, что я на допросе. Мы сидели на кухне, я напротив Гончаровой, а бабушка между нами. Бабушка мило улыбалась нам, а мы сидели хмурые и с какой-то долей недоверчивости. — Девочки мои, — сказала бабушка спустя десять минут нашего молчания. — Я прекрасно понимаю, что вы в какой-то степени чужие друг другу люди. Но это не значит, что надо быть такими постоянно. — Я и так потеряла день работы, — вздохнула Гончарова и попыталась встать, но села, когда бабушка схватила её за руку. — Мам, ты не психолог и не следователь. Что за очная ставка? У меня полно дел, а я трачу их в пустую сидя тут. — Вероника, твоя дочь пыталась сбежать. Тебя устраивает такое? Гончарова молчала. — Вы двое родных людей. Меня может не стать, и вы останетесь одни. Неужели так и будет дальше? — Она повернулась ко мне. — Алиса. — Берёт за руку. — Твоя мать пообещает, что больше никогда не поднимет на тебя руку, никогда не унизит, и тем более не станет насиловать. — Я всё равно не верю. Это говорите вы, а не она. — Ловлю на себе мрачный взгляд Гончаровой. — И почему я должна мириться со всем этим? Простить то, что она убила моих родителей? Простить ей то, что меня неоднократно насиловали? Унижали. Она заставляла меня такие немыслимые вещи вытворять. — Меня всю трясло. — Да я никогда не смогу это простить, даже если очень сильно постараюсь! Вырвав свою руку, вскакиваю и выбегаю из комнаты. Ключи у меня остались, и я просто выбегаю из дома, а там и с территории. Слёзы меня душили и застилали обзор. Бежала я, долго спотыкаясь, едва не падая, но продолжала упорно бежать. Никогда я не буду жить с этой женщиной. Она никогда не станет мне настоящей матерью! Я пребывала в своих мыслях и даже не сразу обратила внимание на гудок. Остановившись, я завертела головой, пытаясь понять откуда шум, вытерев глаза от слёз, я слишком поздно заметила поезд.

***

Помню сильный удар, а потом боль. Эта боль затмила собой всё вокруг. Я всё ещё слышала тот гудок, и открыв глаза продолжила его слышать. Только спустя время я понимаю, что это не гудок поезда, а пиканье приборов. Ещё некоторое время мне потребовалось чтоб понять где я. Потом были врачи, от которых я и узнала, что уже месяц как нахожусь в реанимации. Самое ужасное было узнать свои травмы. Множество переломов, ушибов и, пожалуй, самое ужасное — ампутация обеих ног по бёдра. Тогда у меня началась такая истерика, что пришлось делать мне какой-то укол, после которого я заснула. Осознать, что я теперь инвалид было самым ужасным. — Когда тебя сбил поезд, — сказал врач. — Одну ногу оторвало и отбросило в полутра километров, её нашли только на следующий день, но было уже поздно. Вторую ногу изуродовало настолько, что спасти её не было никаких вариантов. Самое ужасное было, когда мне обрабатывали раны. Я кричала от боли в эти моменты, и меня приходилось привязывать к каталке. А потом спустя ещё месяц за мной приехала Гончарова. Это был первый раз, когда она меня навестила. Холодно она посмотрела на меня. — Я забираю тебя домой, — какой же у неё ледяной голос. Я даже за эти два месяца успела позабыть её манеру общения. На инвалидной коляске она выкатила меня на парковку. Уже был снег. Распахнув дверцу, она схватила меня и аккуратно посадила в машину. — Ты очень глупо тогда поступила, — глядя на меня в зеркало заднего вида, сказала она. — Вы будете меня бить? Она не ответила. В доме всё ещё была бабушка. Она искренне обрадовалась мне. — Комната у тебя будет теперь на первом этаже, — в этот же день мне было куплено инвалидное кресло. — Когда у тебя всё заживёт, подумаем о протезах. — Ты же понимаешь, что это всё из-за тебя, — как-то услышала я голос бабушки, она обращалась так к Гончаровой. — Мама, отстань. — У Алисы сейчас сложный период. Вспомни, что сказал врач, неужели ты этого желаешь своей единственной дочери? Я лично не планирую второй раз терять свою внучку. Если ты не собираешься включать мать, то я просто заберу её к себе. — Я тебя поняла. После того разговора Гончарова и правда странно стала себя вести. Разговаривать со мной она стала мягче, чем раньше. А последнее время мне стали сниться кошмары, меня снова, и снова сбивает поезд. В эти моменты я с криком просыпалась, и Гончаровой приходилось вбегать ко мне в комнату и успокаивать. Такое состояние длилось со мной вот уже два месяца. — Всё хорошо, — она обнимала меня, успокаивающе поглаживая по голове. Почти весь день со мной была бабушка, а вот уже вечером после работы со мной проводила время Гончарова. С бабушкой всё же было да проще. — Вы меня ненавидите? — Как-то спрашиваю Гончарову, которая просто решила потратить свой выходной на меня. — Нет, — сказала она более мягче, чем обычно. Смотрю на свои руки, стараясь вообще не смотреть на то, что осталось от моих ног. — Бабушка сказала, что ты в депрессии, — она пододвинулась поближе ко мне. — И то, что у тебя всё ещё проскальзывают суицидальные нотки. — А я не вижу никакого смысла жить так! — Закричала вдруг я, Гончарова даже не дёрнулась, она наоборот ещё ближе вплотную пододвинулась ко мне. — Пожалуйста. — Я уже плакала. — Убейте меня. Так ведь всем будет лучше. И мне, и вам. — Нет, не будет, — и она обняла меня поглаживая по спине. — Ты моя дочь. — Повисла такая долгая пауза. — И я тебя люблю. Сказала она похоже искренне. Я даже удивилась. Может она выпила? — Я правда тебя люблю, — она взяла меня за руки и посмотрела мне в глаза. — Ты даже не представляешь, как я испугалась, когда узнала, что тебя сбил поезд. Я даже поймала себя на мысли, что стала молиться о том, чтоб ты выжила. Очень непривычно слышать от неё такое. — Я тут поговорила с одним человеком. Он как раз по протезам. Завтра поедем к нему, и он посмотрит, а там и на ноги тебя поставим. Спустя 1 год — Ну ты долго? — Слышу её голос, и встав, быстро спускаюсь по лестнице. — Ещё немного и бегать начнёшь. Она искренне улыбалась, глядя на меня, а я только-только научилась нормально ходить, так чтоб никто и подумать не мог, что у меня протезы. Правда теперь никаких шорт, да и любой другой одежды где открыты ноги. Комплексую я сильно по этому поводу. Протезы капец дорогие, я даже не стала спрашивать сколько ей обошлись они. Помню как долго училась ходить на них. Садиться, вставать. Делать шаги. Равновесие было трудно держать. — Давай, — Гончарова стояла передо мной и крепко держала меня за руки, а я не уверенно переставляла ноги. — Молодец. — Она радовалась вместе со мной и так искренне, что я даже забыла какой она монстр. — Хорошо, я сейчас отпущу тебя, и ты сама пойдёшь. — Что? Нет! — Не бойся, — она отпустила мои руки, но они всё равно были рядом, чтоб вовремя поймать меня. — Давай. Всё хорошо. Ты справишься. Это как кататься на велосипеде. Стараясь держать равновесие, я ступала по полу. Это так странно, ты не чувствуешь самого пола, не чувствуешь ног ниже бёдер, но при этом всё равно ходишь. — Смелее, — в этот момент кроме неё для меня никого не существовало. — Вот так. Молодец. Не бойся. Ускоряюсь и тут же не удержав равновесие падаю, но Гончарова успевает меня поймать. Она нежно прижимает меня к себе, и погладив по голове, ставит на ноги. — Ещё раз. — Я устала. — И что? Я тоже устаю на работе, но после каждый день занимаюсь тобой. Алиса, ты хочешь научиться ходить так, чтоб никто даже и подумать не мог, что у тебя нет ног? — Разумеется. — Вот и учись. И мы снова начали. Спустя несколько месяцев я смогла пройтись по комнате, спуститься по ступенькам, пройти на кухню и, налив себе воды, сесть на стул, встать со стула и подняться по ступенькам. — Молодец! — Гончарова тогда так крепко меня обняла, что я была в шоке. Она радовалась вместе со мной всем моим успехам. Мне даже приятно от этого было. — А теперь давай пройдёмся по улице. — Но там сугробы, — смотрю в окно. — Алиса, — строго сказала она. — Не мне жить с этими ногами, или ты хочешь вернуться обратно в инвалидное кресло? Одевшись, мы вышли на улицу. Всё же был огромный минус протезов, я не чувствовала, как прочно стою, больше всего было страшно поскользнуться, упасть и сломать протез. Снег приятно хрустел под ногами, и я чуть ускорила шаг. Гончарова не отступала, а после я остановилась, и она тоже. — Ну что ещё? — Я устала, — говорю тихо, глядя под ноги. — Что-то ещё? — Ещё слегка натирает протез. Неприятно. Она вздохнула, кажется, с какой-то долей разочарования. Я даже обиделась на неё за это. — Просто, — смотрю на пасмурное небо. — Мне слегка неловко. Я инвалид и буду такой навсегда. — И что? Много инвалидов есть. Вот только не у всех есть деньги, так что не ной. — Она оглядела меня. — И уж поверь мне, не все люди выживают после попадания под поезд. Ты выжила. Тут нечего стыдиться. И комплекс свой засунь глубоко в жопу, иначе всю жизнь будешь серой мышью. С того момента Гончарова стала повышать мою самооценку. Самое неловкое и, пожалуй, ужасное было, когда она заставила меня надеть шорты. Было жаркое лето и я в полном ужасе смотрела на неё. — Надевай. — Я не выйду в них. — Плюс тридцать пять. Ты решила спариться в штанах? — Надо мной будут смеяться. На меня будут глазеть. — Тебе ли не всё равно? Пусть глазеют сколько угодно. Мы долго сверлили друг друга взглядом. — Алиса, — она угрожающе подошла ко мне. — Я сейчас сама тебе их насильно надену. Быстро надела, и пошла со мной. Я сгорала со стыда когда вышла за забор. Вся сжавшись, я попыталась спрятаться за Гончарову, но она только отходила в сторону, не давая мне прятаться за ней. — Ну и урод! — Услышала я вдруг чей-то голос. Обернувшись, вижу какого-то мужика с сигаретой, он откровенно пялился на меня. — На хер шорты напялила? Уродка! Поджав губы, я едва не плакала от такого унижения. — Эй? — На мою защиту вдруг встала Гончарова. — Пасть закрой. Единственный урод только ты. — Дамочка, вы там ничего… — Это ты что-то попутал! — Она подошла к нему. — На себя посмотри: лысый, страшный, жирный, так ещё и с гнилыми зубами. Будь бы я слепая, а ты последний мужик на земле, то ни за что не стала бы с тобой встречаться. А теперь вали отсюда! Мужик весь покраснел, и плотно так стиснув челюсть, развернулся и ушёл. — Пошли, — она подошла ко мне и взяла за руку. — Уроды всегда будут. Неужели обращать на каждого внимание будешь? Так постепенно я перестала комплектовать, а наши с ней отношения стали лучше. Я честно несколько раз даже пыталась называть её «мамой», хоть это было непросто. — Если не хочешь, то можешь не называть так, — как-то сказала она. — Я не настаиваю. А потом случилось страшное. Она тогда меня тока-тока подняла, благодаря ей я смогла начать жить заново и случилась трагедия. Я лично считаю, что в этом отчасти есть вина её работы, она буквально целую неделю там жила, а после приехала поздно ночью домой и только выдала: — Как-то нехорошо, — она упала на пол, а я даже и не ожидала что так сильно за неё испугаюсь. — Мам? — Подлетев к ней, я стала её трясти. — Мама?! Она не реагировала, и я тут же вызвала «скорую» и позвонила бабушке. Бабушка прилетела на следующий день, а я ночь провела в больничной палате. Диагноз был неутешительный, у неё обнаружили инсульт. — Удивительно, как она вообще доехала до дома, — сказала бабушка. Но самое тяжелое ждало нас впереди. Когда Гончарову выписали из больницы, у неё была парализована одна сторона, и полностью нарушена речь. — Ну что ж, — сказала тогда бабушка. — Я тогда займусь её работой, сделаю всё возможное, чтоб бизнес не просел, а ты тогда помогай и развивай. Гончаровой тогда наняли логопеда и с трудом, но стали восстанавливать речь. Радует, что соображала она, как и раньше, но вот писать её, да и просто что-либо держать правой рукой приходилось учить заново. Бабушка наняла инструктора и массажистов. Общими усилиями мы возвращали её к обычной жизни. Но надо отметить, что Гончарову в отличии от меня заставлять тренироваться не приходилось. Она сама тренировалась и даже когда уставала. В начале она ходила с поддержкой меня и тренера, а после с тростью, держась за стенку. Лицо до конца у неё так и не восстановилось, хоть почти и не бросался в глаза тот дефект. — Алиса, — я сидела на кухне, когда меня позвала бабушка. — Смотри. Выйдя в коридор, я увидела, как Гончарова без трости держась обеими руками за перила поднималась и спускалась по ступенькам. Было видно, что ей тяжело, и что она даже вся вспотела, но Гончарова не унималась. — Вероника, — сказала бабушка. — Может отдохнёшь? — Нет, — был дан ответ. — А ведь вчера даже подняться по ступенькам не могла, — с гордостью в голосе сказала бабушка, а я даже в какой-то степени стала гордиться Гончаровой, вот какая сила воли у человека. — Пошли, — сказала как-то мне Гончарова. — Куда? — На улицу, — с трудом ответила она. — А где твоя трость? — Не надо её, — она старалась махать правой рукой. — Идём. Мы вышли на улицу и пошли. Мы шли рядом с друг другом. Иногда правда Гончарова останавливалась, и хваталась за меня рукой. По лицу градом у неё бежал пот. Секунду отдыхая, она отпускала меня, и мы шли дальше. — Алиса, — слышу её голос. — Ты хорошо ходишь. Молодец. Ну по сравнению с ней, я и правда шла хорошо. — Ты тоже будешь хорошо ходить, мам, — после той ночи я стала её так называть. Она улыбнулась мне, хоть уголок рта с правой стороны всё ещё был парализован. Она остановилась, и подняв правую руку, обняла меня за плечи и притянула к себе. Я лично была удивлена её силой. Наклонившись она поцеловала меня в лоб. — Я люблю тебя, Алиса. Закрываю глаза и обнимаю её в ответ. — И я тебя, мам, — вполне искренне отвечаю.