Что бы сделал Дин Винчестер

Он просыпается до будильника. Лежит на спине и долго смотрит на обшарпанный временем потолок. Потом взгляд утыкается в пустую кровать рядом. Сэма нет уже два месяца, но он до сих пор берет номера с двумя койками и не может объяснить себе это. Наверное, дело в том, что, если в его жизни изменится еще хоть одна деталь, он больше не сможет держаться. Или это такое проявление мазохизма. Сэм должен быть там. Должен лежать, повернув патлатую башку набок, закинув одну руку за подушку, потому что под ней прячется ствол. Его грудь должна мерно вздыматься, потому что он еще спит. Дин должен будить его громким звуком радио, насмешками и всем тем, что делает его самим собой. Постель пустая, и от нее тянет холодом, как от могилы, в которую он самолично сбросил тело брата. Радио срабатывает на установленном таймере, но Дин тут же глушит его. Поднимается на ноги и чувствует себя мертвым. И дело совсем не в вылаканном пол-литре вискаря накануне. Дни теперь похожи друг на друга, как дерьмовые копии. Он встает, умывается, едет завтракать. Запивает обезбол кофе. Листает прессу и особенно некрологи. К ноутбуку Сэма прикасается так, будто это раненое животное. Работает. Пьет. Спит. Просыпается с желанием пустить себе пулю в башку. Встает. Первые недели полторы он валялся у Бобби. Пресекал попытки поговорить, только молча смотрел, стоило Бобби заговорить о Сэме. Бобби быстро отстал. Ставил раз в день перед ним тарелку с жратвой. И все. Отдавать Сэма огню он запретил. Бобби, конечно же, начал спорить: "традиции", "посолить и сжечь", "очнись, идиот, ты все еще охотник". У Дина от бессильной злобы зубы сжимались до боли. Хотелось просто и тупо орать, пока не лопнет глотка. Вина стотонным весом давила его к земле. Если бы не он, Сэм был бы жив. Подружка Сэма была бы жива. Отец… был бы жив. Он смотрел на Бобби и не понимал, чего он вообще пристал. Разве он знает, каково это — чувствовать, будто из тебя выдрали кусок, а потом затолкали его тебе же в горло? И вот ты задыхаешься, пытаешься ухватиться за воздух, но тебя размазывает по асфальту. Ты уже не живешь, но какого-то хера все чувствуешь. — Я все исправлю, — это было единственное, что он сказал перед тем, как уехать. Земля на их лопатах была еще сырой. Садясь в машину, взгляда Бобби Дин избегал. Удивительно, но в его голове все еще жил страх разочаровать отца. Одного или второго — неважно. "Исправить" он пытался единственно верным способом: заключить сделку. И обломался: красноглазая тварь в бесподобном женском теле с яркими губами и сияющим шелком волос лишь насмехалась, раздирая своим грязным языком остатки его души. Никто не будет заключать с тобой сделку, Дин Винчестер. Если мы вернем Сэма, то только на тех условиях, которые выгодны нам самим. И пока этого не требуется. Что это значит, Дин так и не понял. Тварь свинтила раньше, чем он успел дернуть к себе дробовик. И больше не приходила, сколько бы он ни старался. Месяц тяжелее, чем год. Тяжелее, чем жизнь. Дин смотрит на отражение в зеркале, и ему ненавистно собственное лицо. Как же просто приставить дуло к виску и нажать на крючок. Если верить католикам, самоубийцы попадают в ад. Сэм, конечно же, в раю. И Дину смешно от того, что эта дебильнейшая мысль — единственное, что останавливает его. Импала так привычно урчит под его руками. Привычно включается и музыка. Дин выезжает с парковки и делает звук громче. Глушить собственные мысли кажется очень удобным и правильным. Пустое место по правую руку зияет бездонной дырой. Бездонная пропасть и в глазах Лили Роджерс, которая лежит на выдвижной полке морга. — Ее привезли такой, — отвечает патологоанатом. Седой, невысокий и хромой, он перемещается между полками с помощью трости. Демонстрирует "агенту" мужа миссис Роджерс: холодный и тихий, он лежит с такими же распахнутыми глазами. Не видит уже ничего. Но на его лице, как и у жены, застывшее выражение ужаса. Ни единой раны на телах и глухо по токсикологии. Супруги не были зарезаны, застрелены, задушены или отравлены. Они просто умерли. — От страха, — говорит патологоанатом. И скрипуче смеется. В помещении играет "Блюз мертвой креветки", и Дин не уверен, что ему не нравится вплетающаяся в воздух ирония. — И никаких следов взлома, — медленно произносит он, глядя в пустое лицо мистера Роджерса. — Никаких, — весело отвечает патологоанатом. И надкусывает сэндвич. Дин ощущает подступающую тошноту. Он забирает копию материалов по вскрытию и едет в дом погибших. Проверяет территорию на ЭМП, ищет серу, ищет хоть что-то. Ни черта. Дом пуст и идеален для фоток в журнале. Как двое молодых, абсолютно здоровых людей могли умереть без каких-либо следов? Он мог бы позвонить Бобби, но не делает этого. Ноутбук Сэма, лежащий на краю стола, словно жжет ему глазницы. Дин оставил каждую его вещь, но ему чертовски больно касаться их. Каждый раз будто дерет его и без того израненное нутро. Ноут оказывается разряженным, и Дин долго копается в сумке, ища шнур. Потом ждет, пока система придет в себя. Косится на не начатую бутылку и на время. И решает, что где-то уже давно вечер. Виски привычной жарой скатывается по глотке вниз. Все меняется за секунду. Вместо тепла тело прошибает неестественным, тягучим и тяжелым холодом. Работающий на фоне телик рябит экраном, звук перебивается помехами. Дин кидается через комнату за дробовиком, набитым солью. Слишком уж хорошо он знает законы этого мира. Он прижимает приклад к плечу, но стрелять не в кого. Никто не является выкроить ему внутренности или хотя бы заставить уссаться от ужаса. Ни хрена не происходит, только воздух слегка дрожит. Быть может, дело в вискаре. Или в том, что материализуется слева от стола. Оно здоровое, высокое и нереальное. Дин смотрит на его образ несколько тягучих секунд. А потом вскидывается, жмет дробовик к себе и стреляет. Сэм распадается мороком. У Дина перехватывает гортань, дышать становится сложнее, чем в любой другой день до этого. Он отступает, медленно вертится вокруг собственной оси. Номер такой же, как и прежде: темный, ушарпанный. Холодный. Дин не уверен, что только что возникший образ не галлюцинация. И разубедить его некому.