Что бы сделал Дин Винчестер

Этого не может быть. Этого не может, блять, быть. Конечно может, ты не сжег тело. Первая мысль тут же перебивается новой. Не надо было стрелять. Что, если Сэм пришел предупредить о чем-то. Или он знает, как выбраться с того света, и ему нужна его, Дина, помощь. Боже. Дин еще с полминуты стоит, пытаясь осознать случившееся. Какая-то часть мозга работает в привычном режиме: за что Сэм держится? За ноутбук? За свой пистолет? За любую из его футболок с чертовыми треугольными вырезами? Но они все в машине. Выстрел из дробовика точно слышали. Он, само собой, выбрал мотель попаршивее, но что, если и тут на пальбу вызывают копов. Приходится как попало покидать барахло в сумку и валить. Только отъехав на пару кварталов, Дин осознает, в каком он шоке. И это не просто волнение. Он в ужасе от того, что сделал и что теперь Сэм такое. Проёб века. Он сидит, пялясь на сменяющиеся цифры на светофоре, и пытается осознать новую реальность. То, как собственный эгоизм извратил ее. Еще ему страшно, что Сэм больше не появится. Он прекрасно осознает, что все, к чему мог прицепиться дух, находится в Импале, но совладать с разбитым разумом не выходит. Что, если Сэм так и будет появляться в том поганом номере. Снова и снова. До скончания времен. Или пока какой-нибудь охотник не явится по его душу. На секунду мелькает мысль, что охотнику придется пожалеть об этом. Сзади громко и резко сигналят. Дин приходит в себя, кидает взгляд в зеркало и на ставший зеленым светофор. Рывком снимается с места. Собственные мысли словно физически давят ему на мозг. Хочется с размаху вогнать Импалу в бетонный отбойник, лишь бы не слышать, как они скребутся о стенки черепа. Он бы отдал за Сэма что угодно – руки, язык, башку или член. Душу. Жизнь. Лишь бы он снова был рядом и был в порядке. Но не так. Ещё Дин думает – и это почти веселит его самым извращённым из возможных способов – что, быть может, он сдох и не заметил этого. И это его личный ад. Физические пытки оказались метафорой – сколько может выдержать тело? Людское мясо слишком легко режется и ломается, демонам такой цирк мог быть интересным разве что первые пару тысячелетий. Крошить, рушить, рвать разум гораздо более действенно. Он смотрит на мир за стеклом Импалы и не ощущает ни хрена, кроме дичайшего отвращения к самому себе. Уже знакомые мысли, частым набатом стучавшие у него в мозгу, возвращаются с новым тяжелым привкусом. Ты спасал сотни жизней. Но ты никого не можешь спасти. Пусть так. Пусть он действительно умер и попал в ад. Если это значит, что Сэм на самом деле жив и дышит где-то там на поверхности, он согласен. Ему немного тошно от того, как глубоко он готов загнать себя, открещиваясь от реальности. Наверное, именно так люди сходят с ума. Не могут смириться. Не могут пережить. Легче провалиться в фантазии, чем принять действительность. Только вот почему-то его фантазии едва ли не хуже настоящего. Когда он вообще в последний раз был рад чему-то? Или хотя бы улыбался? Не фальшивой, поставленной улыбкой, которой он пользуется для окружающих во время работы, а нормальной. Живой. Дин не помнит даже вкус жратвы из последней забегаловки. Слов администраторши на стойке регистрации он тоже не помнит, хотя заселился в новый отель буквально только что. Вроде она говорила что-то про "хорошо вам отдохнуть" и что "пароль от вай-фая на карточке на столе". Кажется, флиртовала. Дин не ощутил ничего, хотя уже забыл и то, когда последний раз трахался. Две кровати. С одной он сдирает покрывало, на вторую кидает сумку. Раскладывает костюм федерала, дробовик, отцовский дневник. Свежие шмотки. Ноутбук. Папку с материалами по делу. Сжимает в руке сэмов сотовый, размышляя, не привязался ли дух к нему. В груди расползается свинцовая тяжесть от желания заорать. Он не думает, когда пролистывает до имени Бобби и нажимает "вызвать". Гудки тянутся непривычно долго, обычно Бобби хватает максимум трех, чтобы ответить. Щелчок, шорох. Пауза. – …Дин? Дин задыхается. Садится на разворошенную кровать, жмурится, кулаком давя себя в губы, чтобы не взвыть. – Сынок, это ты? – Бобби. На том конце слышится короткий вздох облегчения. – Что случилось? Почему ты звонишь с номера Сэма? – Он пришел ко мне, Бобби. Снова пауза. Дин почти видит растерянный, перебивающийся обреченностью взгляд из-под столетней кепки. – Ты уверен? – Я был в мотеле. Телик зарябил, зашелся помехами. И холод. И потом… – воздуха не хватает. Дин тянет его открытой пастью, а затем снова зажимает рот, уже ладонью. Жмурится. Нереальным усилием берет себя в руки. – Он возник у стола. Такой же, как всегда. В тех же шмотках. Посмотрел на меня. А я. А я. – Что? – Я выстрелил в него. Солью. И уехал, пока никто не вызвал полицию. Бобби, я идиот. – Да, – соглашается Бобби. – Проклятье, Дин, я же говорил избавиться от тела. – Я не мог. Бобби, я не мог. Я должен был защищать его и проебался. Я хотел все исправить. Я должен. – Исправить как? Воскресить его в виде зомби? Или теперь он будет твоим личным Каспером? Мертвое должно оставаться мертвым. Мертвое должно оставаться мертвым. Дин, в разговоре неведомо как оказавшийся перед зеркалом в ванной, смотрит на себя, и ему почти смешно. Губы кривятся от самой невеселой шутки в мире. Отец считал так же. И, не раздумывая, продал за почти умершего сына душу. От любого закона можно отмахнуться, если тебе это подвластно. Кажется, он молчит слишком долго, потому что Бобби произносит вслух то, что, Дин надеялся, еще не скоро придет ему в голову. – Не говори мне, что ты собирался продать за Сэма душу. В его голосе столько боли и прошибающего сострадания, что Дин, кажется, ощущает их физически. Хочется снести себе челюсть хотя бы за это. Он смотрит перед собой невидящим взглядом. Упирается свободной рукой в край раковины, просто чтобы за что-то держаться. Бобби требовательно зовет его по имени. – Я не мог оставить его так, – Дин повторяет, словно молитву. – Я не мог. Я был обязан спасти его. Не потому что так велел отец. Потому что так было всегда. Потому что я младенцем вынес его из огня. Потому что Сэм единственное, что давало мне ощущение нормальности. Потому что Сэм все, что у меня было. Я не мог подвести его. Он вытирает злые слезы, давя так сильно, что глазам больно. Ощущение, словно он один посреди пустоты и, сколько бы ни шел, пустота длится вечность. – Тупица, – хрипит Бобби. – Что с вами, Винчестерами, не так? Почему так торопитесь окунуться в преисподнюю? Сначала Джон, теперь ты… – Бобби. – Помолчи. – Нет. Бобби, в этом и смысл. Меня и быть-то тут не должно. А так… хоть какая-то польза. – Польза? – по голосу слышно, как Бобби моментально взвивается. – Польза? Ты приносишь пользу каждый день, спасая очередных идиотов от страшной смерти. Этого недостаточно? Скольких ты уже спас? Сотни? Что тебе, бестолочи, еще нужно? Сэм. – Бобби, пожалуйста. Это все неважно, ничего не вышло. Адским блядям моя душа не уперлась. Трубка замолкает. Дин, пользуясь моментом, утыкается рожей в отельное полотенце. Оно жестковато, но пахнет свежестью, и это так сильно контрастирует с его внутренними ощущениями, что кажется почти странным. Нечто совершенно нормальное в его жизни кажется неуместным и неподходящим. – Окей. Затыкаюсь сам. Что ты намерен делать дальше? – Я… не знаю. Он ведь появился не просто так? Вдруг его можно спасти как-то еще, и он пытается сказать об этом. Такое может быть? Бобби молчит, и Дин при всей его одержимости ситуацией понимает, как нездорово он звучит. Помешанный на спасении других. Помешанный на приношении себя в жертву. Помешанный. Помешанный. – В теории может, – наконец отвечает Бобби. – И, чтобы понять, нужно дождаться его появления еще раз. Ты уже думал, к чему он мог привязаться? – Думал. Ноутбук, телефон, ствол. Слишком много вариантов. – Его одежда? – Она была в машине, когда… – приходится сглотнуть, чтобы произнести. – Когда он появился. – Ну, уже что-то. Бритва? Там могла остаться ДНК. – Черт, да… – Дин, зажав телефон плечом, вытряхивает сумку на пустую кровать. Он не делал этого много недель. – Нашел, – говорит после небольшой паузы, рассматривая бритвенный станок, которым пользовался Сэм. Он лежал вперемешку с их общими приблудами для имитации нормальной жизни: в небольшом прозрачном мягком боксе, среди зубных щеток и дезодорантов. Дезодоранта всегда было два: Дин предпочитал старый привычный Олдспайс. Сэм же пользовался быстро сохнущим спреем. Дин никогда бы не признался даже самому себе, но так привык к его запаху по утрам, что пару раз, не задумываясь, наносил спрей на себя. Никто не мог видеть эти больные и проебанные насквозь моменты, и никто не мог его осудить. – Держи при себе, – голос Бобби дергает его обратно. – Не верю, что Сэм вернулся злобной тварью, но перебдеть все равно стоит. Ты понял? – он слегка повышает голос, потому что Дин тупит, молча пялясь на баллончик с дезодорантом. – Да, сэр. – Баллончик падает обратно в сумку. – Я позвоню, если вдруг… Ну. Если понадобится. Он уверен, что Бобби на том конце трубки закатывает глаза. Непонятно как, но он берется за дело. Листает папку, перечитывая одно и то же по несколько раз. Бесится, возвращается к началу. Работающий на фоне приемник с минимальной громкостью мешает сосредоточиться, потому что все, на что Дин сейчас действительно способен, – это прислушиваться к приглушенному звуку в надежде уловить помехи. Минуты тянутся годами. Он целиком осознает ответственность, но плюет на нее, наконец, устав бороться с собой. Жаль, что охотничье зелье жжет только нутро. Дин с удовольствием выжег бы душу. Она не нужна даже демонам. Ему-то она на хрена. Он без понятия, сколько прошло времени, когда натыкается на какую-то драную статью про греческих богов-братьев: Фобоса и Деймоса. Читает сухой, грубо нарубленный текст. Дети Ареса и Афродиты, они были живым олицетворением ужаса перед битвой и в самый ее разгар. Фобос-Львиная-голова развлекался тем, что зарождал страх в людских сердцах. Нередко являясь воинам, он мог предположить ход сражений еще до их начала. Деймос же, пополам унаследовавший родительские таланты, сочетал в себе жар и безумие битв и экстаз порочных страстей, что взъебывало людскую кровь не хуже его старшенького. А еще воплощал собой страх потери. Не только люди, их опасались даже небожители Олимпа. Кроме, кажется, Афины. Она тоже угорала по военному делу, но была мудрее прочих и не терпела бессмысленных кровавых плясок. Дин на всякий случай перечитывает еще раз. Чушь какая-то. Кому из греческих богов всралось тусить в Лос-Анджелесе? Тут и так навалом чертовщины и блядства. Звук радио перебивается короткой замешкой, видимо, пока переключаются песни. И Дин чувствует, как изнутри его поддевают страх и нереально пробирающий трепет. Вот сейчас, вот сейчас. Ничего не происходит. Воздух не поддевает рябью и холодом, музыка не глохнет под помехами. "Дом восходящего солнца", тихо стекающая из динамика, расползается по стенам, полу и потолку. Топит Дина в своем мягком и пронзительном звуке. Не готовый смириться, он скользит по номеру взглядом. Ему хочется выйти отсюда прочь, и он боится сделать это. Хлопок двери машины со стоянки словно приводит его в чувство. Дин встает, идет умыться. Меняет рубашку. Это последняя, надо будет заехать в прачечную. Неправильными кажутся даже эти рутинные мысли. Морги, дома жертв или места преступлений, кладбища, прачечные, многочисленные забегаловки, бары. Сэм уже давно и всегда – всегда – был рядом. Без него все кажется нереальным. Бессмысленным. Та часть его сознания, которая еще способна нормально мыслить, цепляется за что-то в потоке этой депрессивной хуйни. Бар. То, что он успел найти в сети, нарыв страницу Лили Роджерс на фейсбуке: почившие супруги любили захаживать в один бар на постоянке. Он пролистал с десятка два фотографий, все с дурацкими надписями и кучей смайликов. Лили везде улыбалась, быть может, даже слишком широко. Ее муж Джеймс везде был с бокалом пива. В окружении друзей. Все такие до усрачки радостные, аж тошно. Он ищет адрес бара, а потом лезет за руль. Вискаря в нем не так уж много. Желания жить тоже. "Мест нет", спрятавший вход на автостоянке, оказывается не типичным голливудским клубом. Не то чтобы Дин разбирался в них, но здесь с порога веет ретро-мотивами, все, начиная от мебели и заканчивая музыкой, словно отбрасывает его куда-то в шестидесятые. В баре людно и шумно. Песня, незнакомая ему, но приятная, словно дополняет атмосферу, делая ее целостной. Она же мягко толкает к бару. Свободна всего пара стульев. – Привет, – барвуменша сходу сияет ему через стойку. Дин выученно улыбается в ответ. Заказывает виски. – Безо льда? – уточняет она, доставая стакан. – Без, – подтверждает Дин. И смотрит на вьющуюся татуировку с яркими цветами, обрамляющую ее запястье и предплечье. – Тяжелый вечер? – она продолжает диалог, между делом кивая на чью-то просьбу повторить пиво. И, пока наполняет высокий стакан, с ненавязчивым любопытством смотрит на Дина. Он чуть тянет уголки рта в стороны. Пьет. Ждет, пока высокий блондинистый мужик уберется со своим пивом подальше. – Вечер. Неделя. Месяц. Как по мне – нет разницы в количестве дерьмовых дней. Она недолго молчит, окидывая его уже более внимательным взглядом. Задерживается там, где у него под пиджаком торчит пистолет. – Работа? Дин хмыкает. Ох уж эта ошибочная проницательность. Он толкает опустевший стакан к ней ближе и соглашается: – Работа. – Ты федерал, – Дин специально приехал в костюме, и это срабатывает: она даже не спрашивает, лишь утверждает. Повторяет виски, а потом наливает и себе тоже – в невысокую стопку. – Это из-за гибели той женатой пары? Они местная сенсация, – поясняет, вероятно, уловив на лице Дина удивление. – Моя подруга Лоис работала вместе с этой девушкой. – А я уже было хотел начать приставать к тебе с их фотками. Она смеется. Откидывает назад аккуратные выбеленные волосы – не взмахом руки, как чаще всего делают женщины, просто загребает их пальцами. На ней совсем простая белая майка на широких лямках и тонкая серебристая цепочка с подвеской в виде витой буквы "А". А еще нет лифчика. – Так что ты можешь рассказать про Роджерсов? – Дин поднимает взгляд обратно к ее лицу. – Они бывали тут пару раз в неделю точно, вечно в компании. Шумели? Может, повздорили с кем-то? – Так убийство действительно одна из версий, – она снова не спрашивает. Дин уже не пытается удивляться. В конце концов, это Голливуд. Тут всегда происходили странные вещи. Ответить он тоже не успевает: к стойке прибивается гомонящая разнополая компания, все уже сильно навеселе, но требуют еще мартини и водки. – И официанта, – задорно выкрикивает одна из девушек. – Умираю с голода. Хочу крылышек. Компания отвечает ей одобрительным гомоном. Та, с крылышками, пьет прямо из бутылки, а потом они все отваливают к заранее забитому столику. Официант появляется рядом с ними невероятно быстро. – Я смотрю, название у вас действительно говорящее, – Дин косится на них, а потом окидывает взглядом весь зал. Единственные незанятые еще места – с табличками "Зарезервировано" на столах. – Это же Голливуд, – она словно читает мысли. – Чем нахальнее название клуба или бара бросает тебе вызов, тем сильнее хочется в него попасть. Черт, ему нравится это. – Да, я часто их видела, – она сама возвращается к разговору. И подливает виски – им обоим. – Всегда веселые. Зависали тут часов до трех утра. Не замечала, чтобы были конфликты, разве что между ними двумя. Это уже интересно. Дин тянет к себе стакан и выжидающе смотрит. – У нас был сломан туалет для персонала, и приходилось ходить в тот, что для гостей. Кабинки разделены, но коридор, стойка с зеркалами и раковинами общие. Я слышала, как они ругались. – На предмет? – Я не уверена, потому что слышала не весь диалог. Но если анализировать, то, пожалуй, ему не особо нравилось быть женатым. А она умоляла его подождать, говорила, что ребенок все изменит к лучшему. Дин мысленно возвращается к отчету коронера. Лили Роджерс не была беременной. – Как по мне, – он хмыкает, поднося стакан к губам, – такие разговоры и перспектива заводить ребенка ведут к самому хреновому финалу. – Как по мне – тоже. Но, похоже, Лили была помешана на идее материнства. Дин ничего не говорит на это, только догоняется жгучей водичкой. Он никогда не считал свою жизнь идеалом, но ни за что бы не променял ее вот на этот бред. Еще он думает, что все же надо было попросить льда. Становится жарковато. Барвуменша отвлекается на работу. Дин наблюдает за ней краем глаза и практически намеренно топит себя в мыслях. Сэм хотел бы такую жизнь. И ребенок у него, конечно, был бы желанным. Джессика была красавицей, ее гены и гены Сэма… А он, Дин, был бы безумным дядюшкой, который появляется раз в пару лет на старой тачке, и почему-то не разрешает заглядывать в багажник. И ведет долгие молчаливые разговоры с папой. Он врет себе, что ни за что бы не украл эту жизнь у Сэма намеренно. Во враньё легко поверить, потому что он всегда ставил комфорт Сэма превыше своего. Но ведь именно это он и сделал. Приперся, не сумевший больше выносить одиночество. Не сумевший больше быть отдельно. – Так или иначе, – она возвращается, опрокидывая в себя забытую порцию виски, – это уже неважно. Ведь Джеймс не убивал жену, кто-то позаботился о них обоих. Страх потери мелькает у Дина в мозгу. – Я должен угадать? – вместо ответа спрашивает он. И кивает на серебрящуюся "А", плотно прилегающую к ее коже. Девушка чуть растерянно трогает подвеску. – О, нет. Это моей бабушки. "Аделаида", – она улыбается как-то грустно. – Она умерла в прошлом году. Кроме нее, у меня никого не было. Такая вот сентиментальность. Дин не прикусывает язык и не извиняется. Только смотрит, слабо хмурясь в пространство. Каждая из вещей Сэма всегда при нем или в машине. Он не собирается избавляться от них. – Я Майя, – представляется девчонка. – И я больше не налью тебе сегодня. Намек понятен. И Дин даже не против. Почти не против. Особенно если она постарается. Слишком уж долгий был день, и ему нужно что-то получше вискаря, чтобы уснуть. – Я думал, вы только открылись, – он лишь мягко уточняет, принимая стакан воды, который Майя ставит на стойку. – Так и есть. Но у меня выходной. Подменяла напарника, у которого сломалась машина. Он уже здесь, и я могу идти. "А моя квартира наверху", – это она говорит уже после, когда они оказываются на улице. Дин не спрашивает, откуда у одинокой девчонки квартира над баром в Голливуде. Он вообще ни хера не говорит больше, только ловит ее губы, когда они оказываются у двери. Ему жарко – от вискаря, перспективы разрядки или того, что его жизнь умудряется разгоняться до новых конченых вершин. Все вместе, наверное. В квартире темно, если не считать огней, заливающихся сквозь окна внутрь, и хорошо пахнет. Цветами вроде. От Майи тоже хорошо пахнет, ненавязчиво, но приятно. Располагает. Ее руки располагают тоже, хоть и совсем к другому. В паху отзывается знакомым взводом, когда тонкие пальцы расправляются с застёжками на ремне и ширинке. Она не слишком торопится, но кровь разгоняется нехило от одних только поцелуев и того, насколько горячая у нее кожа. Дин действительно не помнит, когда у него был секс в последний раз. Кажется, задолго до той заварушки с детьми Желтоглазого. Наверное, в другой жизни. – Ты ещё здесь? – Майя вызывает его обратно в эту, сегодняшнюю реальность. Не возмущена и не сердита, Дин чувствует ее мягкую усмешку в темноте. – Не совсем, – отвечает и стягивает с нее майку. Майя отзывается шумным вздохом, снова льнет к его рту. Одежда начинает сильно мешать. К счастью, оба избавляются от нее довольно быстро. Пистолет Майя аккуратно кладет на край комода. Они больше не разговаривают. Майя теперь кажется гораздо проницательнее, чем ощущалось до этого. Сама натягивает на него резинку и только после опускается вниз, и рот у нее тягучий и жаркий, и Дину впервые за многие десятки дней становится нормально. Хотя бы физически. Она садится сверху. Затекает, обволакивает тугим скользким нутром, и Дин гладит ее раскинутые бедра, задницу и изгиб поясницы, поднимается навстречу, чтобы поцеловать. Она отзывается голосом и всем телом, скользит по его рукам ладонями, выше, по шее и затылку. Задирается к потолку, когда Дин целует шею и грудь. Она умудряется кончить дважды, второй раз – уже лёжа под ним. Дин догоняет ее следом и какое-то время остаётся внутри, уперевшись рукой в постель. Руки Майи на его спине и шее, и она убирает их, только когда дыхание становится не таким загнанным. – Я не спросила, как тебя зовут, – она разговаривает с ним из ванной. Дверь оставлена открытой, и, судя по всему, Майю это смущает не больше, чем Дина: никак. Тэд Ньюджент. Джеймс Хетфилд. Джон Бонэм. – Дин, – просто отвечает он. Недолгий шум воды прерывает сцену знакомства. Дин думает, что это почти романтично. И ему слегка забавно, что это его сняла девчонка, а не он – ее. Не романтично – искать в незнакомом доме место, куда можно сбросить использованный презерватив. Но с этим он справляется быстро. – Ты можешь остаться, Дин, – Майя, слегка растрёпанная, выходит из ванной в одних только коротких шортах. – За руль тебе точно нельзя. А спать в кровати удобнее, чем в машине. Он, уже было накинувший рубашку, замирает, стоя вполоборота. Тихий щелчок зажигает рассеянный свет у изголовья кровати. Майя беззвучно и слишком уж понимающе улыбается. Дин оставляет рубашку в покое, на этот раз складывая ее на подлокотник кресла. – Не боишься? – спрашивает, глядя Майе в спину. Она отходит выпить воды. Комната отделена от кухни красивой аркой, и Дин все пытается считать реакцию. Ее нет. А отвечает Майя, только когда возвращается – со стаканом для него тоже. Это такая профдеформация, что ли? – Нет, – она беспечно ведёт плечом. И заползает под сбитое ими одеяло. – Мне утром на учебу, так что ли если ты решишь меня убить, быть может, я даже выиграю от этого. Дин удивляется тихим смешком, глядя, как она натягивает на глаза маску для сна. Выпивает всю воду целиком и уходит в ванную. Умывается, крадёт запакованную зубную щётку. Размышляет, будет ли слишком уж наглым залезть в душ. Наверное нет, раз она даже не спросила его имени, прежде чем уложить в койку. Он прикрывает дверь, чтобы минимизировать шум. И тут все меняется. Дин выдыхает облако тумана, температура падает мгновенно. Его пробирает до самых костей, большое зеркало над раковиной покрывается инеем, мерцает подсветкой. За несколько долей секунд Дин успевает передумать много вещей. Он безоружен. И вряд ли успеет… – Придурок, – шелестит у него за спиной. Дин смотрит в отражение болезненно долго. Улыбка Сэма самая пронзительная в мире.