~Обретение жизни~

      Гул товарищей, которые довольно зычно переговаривались обо всём и ни о чем одновременно, как это обычно бывает, когда внезапно находится много тем для обсуждения, но при этом имеется очень мало времени, практически перекрывал шум мотора вертолёта.       Как ни странно, Джеймсу не мешало ни то, ни другое, в своем уголке он чувствовал себя легко, словно отделившись от остальных в эту конкретную секунду, погружаясь полностью в свой мир.       В мир, где царит покой, где нет страха перед неизвестностью, нет холода, сковывающего все кости, нет боли, слёз и так невыносимо давящей тоски, которую испытывает неустанно, но скрывает, чтобы только не подрывать моральный дух команды, да и свой собственный, заодно.       Это самое главное, что здесь имеет значение — ни в коем случае не придаваться отчаянию и слабости, а иначе исход будет предрешён заведомо.       Вся его жизнь, это сплошная борьба и Баки уже не представляет её себе как-то иначе, ведь в этом вся его суть. Он должен быть сильным несмотря ни на что, потому что Богом вверена ему ещё одна жизнь, которая связана с его собственной неразрывно прочными нитями душевной связи и глубокой, сильной привязанности.       Жизнь, которая дороже его собственной, за которую он сейчас сражается, которую лелеит всем своим существом.       Только ради неё он ещё не сломался, оставаясь на плаву.       С оголтелым наслаждением Баки погружался в тот самый мир, где живёт его любовь — в небрежно написанных впопыхах строчках, корявым, пляшущим почерком, однако именно в них: этих разъезжающихся по строчке-линейке буквах Баки чувствует жажду к жизни, своё желанное избавление от тяжести, что заполонила всё внутри, мешая вздохнуть. Чувствовал освобождение от мук разлуки, пусть даже такое мимолётное, скоротечное, едва уловимое, но все же означающее, что несмотря ни на что, ни война, ни расстояние не смогли разлучить их с Леной.       На мгновение юноша поднёс к лицу раскрытый листочек бумаги, чтобы поводить по нему носом в судорожной попытке уловить родной запах, который наверняка остался от хрупких рук, любимых девичьих пальчиков, пахнущих выпечкой и душистым мылом.       Миг, и сердце в груди призывно дрогнуло, а дыхание всего на долю секунды сорвалось, стоило ощутить запах хвои на слегка потрёпанном, местами помятом листе.       Баки прикрыл глаза, представляя как возлюбленная каждое утро и вечер умывается простым иссиня-тёмным бруском мыла, в попытке воссоздать в свою очередь иллюзию присутствия самого юноши рядом и едва сдержался, чтобы не допустить первой скатившейся с ресниц слезинки.       Господи, как же безумно хотелось её обнять, прижать к себе крепко — крепко свою Леночку, любоваться ею, надышаться вдоволь, выслушать всё, что твориться у нее на душе, всё-всё, а потом нежно приголубить шепча о том, что отныне она в безопасности.       Как же невыносимо страшно, беспокойно было за нее — одинокую при живых родителях, но такую беззащитную.       Как она?       Плачет наверняка, не зная кому излить свою тоску, скучает, места себе не находит, а рядом никого нет, чтобы просто поддержать хрупкую девочку в такое сложное для нее время.       Боже, как же тяжело для двух любящих сердец проживать такие испытания. К этому осознанию юноша приходил постепенно, мучительно.       Баки собрался с силами, глубоко вздохнул, затем окружающая обстановка перестала для него существовать, как только его полностью поглотили те самые строчки:       «Мой единственный, любимый, ненаглядный на всём свете, мой храбрый герой. Прежде всего, пожалуйста не тревожься обо мне, хорошо?»       На этом моменте губы Джеймса тронула улыбка, а плечи будто освободились от огромного груза, на сердце стало тепло и это буквально ощущалось приятным покалыванием на кончиках пальцев.       Конечно он не мог не волноваться, однако у его девочки всегда получалось успокоить ему сердце в самые подходящие для этого моменты.       «У меня всё хорошо, насколько это возможно, конечно. Уже три месяца прошло с момента нашего прощания, я очень сильно скучаю по тебе, мой милый, а сердечко моё осиротело так, что невозможно унять его страданий.              Ты знаешь, о себе я не думаю, только лишь за тебя молюсь когда отхожу ко сну и когда пробуждаюсь, неустанно молюсь посреди дел, в которых отчаянно ищу утешения.       Очень стараюсь держаться, помню о том, что обещала тебе и живу лишь твоими редкими письмами, потому что только они и есть моя надежда на скорое воссоединение с тобой.       Баки, мой нежный возлюбленный, моя отрада, мой смысл жизни, я прошу, только береги себя.       Мне вправду больше ничего не нужно в этой жизни, кроме осознания того, что ты цел и невредим.       Где бы ты ни был, знай — я люблю тебя больше жизни, всем своим сердцем.       Бесконечно сильно жду, отчаянно молю о воссоединении, мечтаю о возможности оказаться в твоих спасительных руках, прильнуть к тебе и вновь увидеть розовеющий рассвет над Стейтен-Айлендом в нашем любимом парке.       Помнишь, как ты впервые показал мне это место, в день нашего первого свидания?       Ты был тогда таким счастливым, окрылённым, влюблённым, что весь мир для меня сосредоточился в тебе без остатка.       Ты — мой Мир, Джеймс Бьюкенен Барнс.       Множество наших воспоминаний согревают меня, придают сил, и отчасти именно поэтому, я чувствую себя целостной, могу держаться только ради тебя.       Ты знаешь, к нам в парадную подъезда повадился бездомный кот ходить. Такой пушистый, чёрный — чёрный, прямо как смоль, а глазищи такие красивые, голубые, словно небо. Очень хотела приютить его, но родители не разрешили — управдом воспротивился.       Вот же скряга!       Конечно расстроилась я, но все равно приютила его в нашем палисадничке посредь сиреневого куста. Обустроила ему жилище как смогла, исправно хожу кормить, мы с ним проводим время вместе.       Я молчу, а он, Уголёк мой, лежит на коленях и так же молчаливо разделяет со мной все мои мысли, как лёгкие, так и тяжёлые. Он мой единственный друг, который не укоряет, не осуждает и не стыдит.       Я действительно могу сказать, что хоть капельку, но полегче, ведь теперь у меня есть друг — мой Уголёк.       Дни проходят, сменяя друг друга в разлуке, а помолвочное колечко, что ты подарил, греет меня аж до самого моего сердца, словно разрядами потоков тепла, подкрепляемыми твоей светлой аурой и любовью, с которой выбирал его для меня.       Боже, мой родной, представляешь, я до сих пор помню крыжовниковое варенье, которое мы с тобой ели. Его кислый вкус как никогда ярко напоминает мне о том, как дорого нам было каждое мгновение рядышком друг с другом.       Обязательно буду писать тебе несмотря ни на что и верить, что мои письма дойдут до твоих рук, мой милый, где бы ты ни находился.       Только знай, что своими мыслями и сердцем я всегда рядом с тобой.       Искренне и горячо любимая тобою, Лена.»       Сердце на мгновение сбилось с ритма, а выдох, вырвался из груди коротким всхлипом, побуждая Джеймса прикрыть глаза, вновь прижимаясь губами к исписанному любимым почерком листу.       — Моя Голубка, Прелесть моей жизни. — прошептал Баки про себя, прислоняясь затылком об обшивку корпуса, возвёл глаза к верху, безмолвно обращаясь к Господу, затем слегка приподнял рукав кофты, чтобы с трепетом огладить большим пальцем шёлковую ленту, подаренную Леной, которую завязал на запястье как талисман.       Письмо любимой сродни благословению, вернуло к жизни, вселило надежду, веру в себя, в собственные силы, одновременно отзываясь глубоко в душе родным теплом, которое живительным потоком разгоняло кровь по венам.       Тоска, но теперь уже не такая тёмная, изматывающая, а по своему убаюканная словами любви, скребла в груди мягкой лапой, ластилась к самому сердцу в попытке воссоздать родные чёрточки чуточку, но исцелила мысли.       Образ Лены прицельно запечатлелся в мозгу, вытесняя все ненужные мысли.       — Хэй, а чего это Бак к нам не присоединяется? — поинтересовался вполголоса один из товарищей Джеймса.       — Оставь. Не видишь что ли, Касатик наш весь в амурах-лямурах. — добродушно ухмыльнулся в ответ «Дум-Дум» Дуган, наблюдая из-за плеча за тем, как бережно Джеймс прячет аккуратно сложенный листочек у груди. ***       На удивление Лены предполагаемая база подразделения Стратегического Научного Резерва, а по совместительству её непосредственного теперь уже места работы, находилась как раз в Бруклине.       Оно было хорошо замаскировано под простенького вида антикварный салон, как раз прямо в нескольких кварталах от её пекарни.       Когда машина Говарда остановилась прямо напротив входа, Лену внезапно кольнула мысль о том, что так и не предупредила Мерьем Ханым, что скорее всего уже в ряд ли вернётся.       Если честно очень жаль, ведь успела привязаться и к этой добродушной, местами строгой женщине, и ко всем её помощниками, не сильно старше по возрасту, чем она сама.       Каждый уголок ей был хорошо знаком, а распорядок прочно отложился в голове просто до мельчайших деталей: прийти к семи утра, отметиться, переодеться, надеть любимый фартук, повязать косынку, провести ревизию исходных продуктов перед непосредственным началом работы.       Лена и не думала раньше, что настанет момент, когда со всем привычным миром придётся распрощаться, а уж для неё это особенно трудно, учитывая её пристрастие оседать на одном месте.       Вцепившись за возможность быть ближе к Баки, словно утопающий за спасательный круг, девушка неожиданно для себя только сейчас осознала, что теперь действительно уже нельзя ни в коем случае оглядываться назад.       Невозможно.       Без Джеймса невозможно, неправильно, пусто и бессмысленно.       Без него рядом ни одно из привычных для неё вещей, не имеет смысла.       Лена всем своим существом чувствовала, что нужна своему любимому так же, как он был нужен ей даже несмотря на то, что Джеймс заочно не одобрил бы её такого решения, о чём предупреждал, вернее сказать просил в последнюю их ночь у него дома.       Она честно была готова прислушаться, но только ещё не подозревала как тяжело это окажется на деле, а её мучимое печалью вдали от любимого сердце, будет гнать её вперёд подобно самому сильному урагану.       Лена даже не заметила, как Говард первым вышел из машины, раздавая указание своему шофёру насчёт того, чтобы ехал со всеми вещами в особняк и что долго они в Нью-Йорке не пробудут.       — Но сэр, как же юная леди останется без сменного гардероба? — Джарвис взглянул в сторону заднего стекла, за котором виднелась сжавшаяся фигура Лены на заднем сидении.       — Ничего страшного, дружище. — Старк панибратски хлопнул собеседника по плечу, затем одним элегантным движением поправил лацканы дорогого пальто.       — Всё необходимое мы приобретем в Лондоне. — ухмыльнулся мужчина наблюдая за слегка озадаченным выражением лица Джарвиса.       — Боюсь, что эта девушка немного по другому относится к подобного рода решениям.       Старк проследил за взглядом дворецкого, который был направлен себе за плечо, а повернувшись встретился глазами с Леной, которая стояла рядом с открытой задней дверцей.       Она явно не разделяла высказанного приятелем предложения, даже не пытаясь этого скрывать.       — Говард, это лишнее. Я хочу чтобы мои вещи остались при мне. — обычно Лена не была столь ультимативна, даже такого самую малость сурового тона от себя не ожидала, однако здесь речь шла о личном и о её достоинстве в том числе.       С этими словами, она слегка оттеснила Старка в сторону, немного стушевавшись обратилась к Джарвису:       — Можно попросить ключи? — слегка нервно пролепетала она, чувствуя на себе улыбающийся, добрый взгляд Говарда.       Эдвин в свою очередь переглянулся с хозяином, получая утвердительный кивок головы в ответ.       После этого, он передал Лене ключи от машины.       Без лишних слов, аккуратно девушка открыла надо сказать просторный багажник, безошибочно отыскала среди остальных чемоданов Старка свой собственный — небольшой, но довольно вместительный, слегка потёртый от времени, крепко обхватывая его за лакированную ручку.       На силу ей удалось перебороть ощущение жгучего стыда за такое самоуправство, чтобы скромно выдавить:       — Я понимаю твое искреннее намерение сделать как лучше, Говард. Однако не нужно этого, я не выношу когда из меня пытаются сделать…не меня. — добавила суховато Лена.       — Я не хочу быть обязанной или не дай бог приспособленкой какой-то, так что не надо отбирать у меня мои вещи, тем более что там очень много личного, сокровенного. Того, с чем бы я не хотела расставаться.       О том, что взяла с собой лишь пару маминых платьев, пуховый платок, и колготы с начёсом, Лена конечно же предпочла умолчать, ровно как о том, что самая большая ценность для неё вовсе не одежда, а её плюшевое сокровище Ромашка, носовой платок Джеймса, и то самое письмо от него, что так тщательно прятала от родителей.       Её оберег — помолвочное колечко было при ней, а на ней лишь пальто, беретка, да плотные чулки с туфлями на шнуровке, купленными ещё дома, на привозе в их райцентре.       Это всё, что она пожелала взять с собой.       Старк стойко выслушал тираду подруги, затем качнул головой, неловко, что кстати для него самого оказалось странным, улыбнулся:       — Боги, я всё ещё в восторге от того, как искусно ты бываешь неисправимой и принципиальной, но при этом до неприличия мило смущаешься. — Говард мягко улыбнулся.       — У меня и в мыслях не было делать из тебя мне должной. Просто думал, что тащить с собой лишнее это как-то нецелесообразно, что ли. — он пожал плечами, приглаживая усы.       Лена в очередной раз смутилась чувствуя себя глупо, будучи абсолютно непривычной к таким широким жестам.       — Я понимаю. И всё же, у меня нет привычки брать с собой лишнее, а только всё самое необходимое, не переживай. — она на миг замолчала, отзеркаливая озорной прищур Говарда, затем едва заметно вздрогнула вовремя вспоминая о своем пушистом питомце.       — Но если ты все ещё хочешь сделать как лучше, то я попрошу тебя позаботиться на время нашего отъезда о моем коте. — Лена с надеждой взглянула на Говарда всем сердцем желая, чтобы такой широкой души человек был неравнодушен к животным.       — Я не видел у вас дома кота. — заметил ей Говард, не переставая восхищаться её чистой искренной наивностью и крепким стержнем одновременно.       — Он и не дома — родители мне не разрешили. Я приютила его в небольшом палисаднике прямо под нашими окнами под кустом сирени. — дрожащим от волнения голосом пролепетала Лена, наблюдая как Старк озадаченно переглядывался с Джарвисом.       — Пожалуйста, Говард. Уверяю, Уголёк не доставит хлопот — он чистый, мирный, без склонностей к хулиганству. В еде тоже неприхотливый, совсем ведь молоденький ещё, нельзя его оставлять в холоде.       С полсекунды прошло в молчании, затем Джарвис все это время с теплом наблюдавший за Леной, посмотрел на своего шефа и согласно ему кивнул.       Говард без колебаний утвердительно покачал головой:       — Конечно для Уголька найдётся место у меня дома. — он не успел даже договорить, так как Лена крепко обняла его одной рукой неустанно осыпая благодарностями:       — Спасибо! Спасибо тебе большое. Не знаю, как тебя благодарить.       — Мне хватит того, что ты будешь счастлива и никогда не будешь больше плакать. — без намёков на шутки, со всей серьезностью ответил Говард, невесомо поглаживая девушку по спине.       Это желание для неё и впрямь стало для Старка приоритетнее казалось бы всего остального на свете. Он и подумать не мог, что с появлением в его жизни этой чуткой, удивительной девочки та самая жизнь непостижимым образом начнёт необратимо меняться.       Он с удивлением, шокирующим собственное сознание ловил себя на том, что готов ради неё абсолютно на всё, да впрочем она и так уже полностью вертела им, чего раньше миллиардер никогда и никому бы не позволил.       «Вот так вот, дружище Говард — простая девченка с России Лена Зорина верховодит тобой, как принцесса.» — подумалось вдруг Старку, пока обнимал эту невыносимую бунтарку с не проходящей улыбкой на губах.       «В сущности, я бы и не желал иного, если речь идёт о ней.»       — Не волнуйся, Джарвис прямо отсюда поедет и заберёт твоего питомца. — пообещал затем Старк, когда Лена отстранилась от него едва ни плача от радости и облегчения.       Самое главное, что Уголёк нашёл приют на время её отсутствия.       На душе начинало разъясниваться, как и на улице, среди серых бесформенных туч проглядывались лучики солнца.       Добрый знак того, что все непременно будет хорошо и Лена обязательно отыщет своего любимого.       Она глубоко вздохнула, всё так же крепко вцепилась в ручку чемодана, переполняемая внутри радостью, лёгкостью и долгожданным ощущением покоя до краёв.       Надежда есть несмотря ни на что, главное верить в неё всем сердцем.       Старк тем временем дал знак Джарвису ехать и обратился к Лене:       — Ну что, пойдём. Пэг, вернее агент Картер нас уже ждёт. — с этими словами он приобнял Лену за плечо и завёл внутрь салона, прямиком на территорию самой охраняемой разведывательной организации.       — Она тебе понравится, я уверен. — его улыбчивый, привычно залихватский тон исчез в дверном проёме, а его силуэт скрылся за дверью с дзынькнувшим колокольчиком сразу, как вперёд вошла Лена. ***